– И так с каждым! – прохрипел четырехзвездный генерал. – Слышите?! С каждым!

С отвращением окинув взглядом все вокруг, генерал Эмери сделал шаг к своему «Хаммеру».

Последний шаг в своей жизни.

Пуля, прилетевшая из развалин, ударила американца между глаз.

Раньше, чем он упал на снег, охрана залегла и открыла ураганный огонь во все стороны. Не меньше минуты не смолкала стрельба – и только когда стихла, стало слышно, как в снегу шипят гильзы и тяжело дышат люди.

Капитан, начальник охраны, приподнявшись на локтях, огляделся. Облизнул губы. Посмотрел на убитого генерала. Снова на развалины.

И не отдал приказа идти на поиск.

Руки еще чувствовали. Руки он берег.

Боже оглянулся на свои ноги. Медленная кривая улыбка поползла по его губам.

Раненные, потом отмороженные, пораженные гангреной уже под колено, они казались чужими и почти не беспокоили парня. Вот только этот жар… Боже осознавал, что рано или поздно он потеряет сознание – с ним это уже случалось несколько раз – только это будет навсегда.

Ну что ж.

Если о чем он и жалел – так это о том, что не смог отбить тогда – во время бешеной облавы, когда натовцы убивали уже всех подряд, кого находили – ребят. И еще – что не знал, уцелел ли Сережка Ларионов.

С тех пор уже восемь дней он ползал по этим развалинам. И стрелял, едва представлялась возможность – стрелял прицельно и беспощадно, наводя ужас на и без того доведенных до отчаяния оккупантов, не осмеливавшихся больше прочесывать развалины в поисках страшных призраков.

Он видел, как расстреливали взбунтовавшихся египтян. Видел, как отряды наемников, выйдя из подчинения командования, перебили ооновских «контролеров», пошли на прорыв – цепочки отчаявшихся людей на бело-черных развалинах, очереди русских пулеметов, красное на снегу…

Еще он понимал, что умирает.

А еще – что победа близка.

Лежа в промерзлой, заснеженной нише, Боже шептал:

Он шептал строки «Небесной литургии» и улыбался.

Юрка Климов поднял голову и сердито спросил плутоньера Флореску:

– Ну чего надо?

Спросил по-румынски – от нечего делать и от тоски он выучил за последние месяцы этот язык – месяцы лежания в румынском госпитале, потом – бессмысленного сидения в полуплену-полугостях на гауптвахте бригады… Несколько раз пытался бежать – но это оказалось в сто раз труднее, чем из лагеря, хотя румыны ни разу не тронули его даже пальцем, когда ловили и запихивали обратно.

Плутоньер сел рядом. Мучительным жестом раздернул ворот парки. Выдохнул. Сказал:

– Американцы убили полковника Станеску. Прямо на совещании.

– Ну а чего вы ожидали? – довольно бессердечно спросил Климов.

Плутоньер не обратил внимания:

– Офицеры раньше колебались… А сейчас… Я им про тебя сказал, – он прямо взглянул на мальчишку. – Юрко, у меня дома жена и трое ребятишек. Там голод, Юрко. Без меня они пропадут. Или придут болгары и всех перебьют.

– Ты хочешь, чтобы я тебя пожалел? – перейдя на русский, Юрка встал. Плутоньер смотрел на него снизу вверх. – Ты. Хочешь. Чтобы. Я. Тебя. Пожалел? – В голосе парня звучало изумленное потрясение, недоверие. – Зачем ты пришел?! – заорал Климов. – Вы убили всю мою семью! Вы чуть не убили меня! Зачем вы меня спасли?!

Последнее он спросил по-румынски.

– Я… – плутоньер опустил голову.