– Мне страшно… – прошептала Чикса и взяла Сережку за руку. – Серый… а наши правда победят?

– Да, – коротко и непреклонно ответил Сережка.

Чикса вновь вздохнула:

– Хорошо… Жалко, что мы не увидим. Ну. Как дальше будет.

– Ничего, – сказал Сережка, сглатывая.

– Серый… – помедлив, сказала девчонка, – ты меня, пожалуйста, держи за руку, когда нас будут расстреливать. Хорошо?

– Конечно, – пообещал Сережка.

И они опять сидели на старом барахле и слушали, как снаружи гремят взрывы – все ближе и ближе, практически рядом.

– Жмут, – сказал Пикча. – Близко уже.

Все они переглянулись. Дю встал, шатаясь, подошел к закрытому окну. Взялся руками за решетку.

Сперва вздрогнули все. А Колька пел – пел так, как, наверное, никогда не пел песен на всех тех конкурсах, лауреатом и победителем которых был еще недавно, совсем недавно – отчаянно и весело…

Снаружи ударили по ставне ногой. На ломаном русском приказали замолчать. Но Колька засмеялся и закричал:

За дверью грохнул засов. Дю обернулся. Сережка задержал дыхание и сказал громко:

– Это за нами. Встаем, ребята.

– Ставь пулеметы на колокольню! – отмашка в сторону церкви. – Давай, на все ярусы! Ни хрена они нам сейчас не сделают, ставь!

– А счас! – Земцов, пригибаясь, канул в сумрак.

Подбежавший Пашка указал рукой в улицу:

– Все! Казаки на площади! Кольцо!

– Ракету! – Верещагин сбросил капюшон куртки.

Сверкнув улыбкой, вестовой достал из-за пояса ракетницу, и алый воющий огонь взлетел вверх. Через секунду такие же поднялись над левым и правым флангом – а где-то впереди взмыли три зеленые ракеты.

– Партизаны! – крикнул Пашка, бросая ракетницу в снег.

– Держись сзади, я тебе говорю! – надсотник отпихнул вестового за спину. – Попробуй вперед полезть!

Подняв автомат, он сменил магазин на снаряженный трассерами и веером выпустил в сторону горящих домов, по которым продолжали молотить не жалевшие боеприпасов гранатометчики, зеленый вихрь. Опять сменил магазин – и первым бросился по истоптанному неглубокому снегу на штурм Борового.

– Давай, – надсотник хлопнул по плечу бойца, вооруженного «Шмелем».

Тот встал на колено под прикрытием угла, нажал спуск – и через секунду термобарическая граната, лопнув внутри, обвалила крышу и вывалила всю стену фасада.

– Вперед! – рыкнул Верещагин, с колена швыряя в клубящийся огонь РГД и бросаясь следом.

Перескочил через оглушенного американца. С налету ударил всем телом другого – ошалело-медленно поднимающего карабин, свалил, привстал, ударил прикладом в лоб. Перекатился к горящим дверям в соседнюю комнату – засыпанную обломками, но относительно целую.

Сразу за порогом полусидел офицер – с погонами капитана, в окровавленной на правом боку куртке. Тяжело дыша, он смотрел на Верещагина пустыми глазами, держа в правой руке не оружие, а фотографию. Скользнув взглядом по направленному в лоб автомату, американец поцеловал снимок и, уронив руку с ним на колено, сказал – Верещагин понял его задыхающийся голос:

– Стреляйте.

На снимке женщина на фоне красивого дома обнимала за плечи троих смеющихся мальчишек – примерно четырех, семи и десяти лет.

– Это ваши дети и жена? – спросил Верещагин, сам поражаясь идиотизму ситуации.