– Стой! – отчаянно крикнул надсотник. – Казаки! Мы же воины! Мы за Родину воюем! Так что ж мы пачкаться будем! Пусть их судят!

– Уйди, надсотник! – перед лицом Верещагина качнулся ствол.

Офицер засмеялся:

– Ну давай, эти меня не убили, так вы прикончите! Стреляй, казаки, – а пленных убивать не дам!

Минута ползла долго-долго. Остервенело хрипело дыхание казаков. Кто-то из американцев громко, истерично молился, словно боялся, что его не услышат.

– Тьфу! – плюнул наконец есаул. – А!

Ворча и переругиваясь, казаки стали возвращаться к церкви. Верещагин перевел дыхание, бледно улыбаясь, пошел следом.

– Вот черт, думал – пришибет казачня бешеная… – начал он, обращаясь к Ларионову.

И только теперь увидел, что комбриг-партизан стоит на коленях в снегу, держа на руках укутанного в две куртки мальчишку – так, что торчали только грязные вихры и часть залитой синяком щеки. Ларионов плакал и шептал:

– Сережа… сы́ночка… Сережка, родненький, как же они тебя…

А мальчишка на его руках шептал – пар дыхания валил в воздух:

– Я ничего… папа… я ничего… остальным помогите, а я ничего… – и вдруг, вцепившись в отца черными от засохшей крови руками, закричал почти истерически: – Па-па-а-а, миленький, папа, не бросай меня больше, не бросай, не бросай!!!

Крик был невыносим, ужасен и в то же время полон такой дикой радостью, что надсотника пошатнуло.

Верещагин отошел в сторону и, сев на обломок стены, закрыл глаза…

…Так – сидящим на кирпичах – его нашел Пашка, притащивший термос с кофе.

– Сестра, серб очнулся!

По-русски.

Боже хотел сказать, что он не серб, а черногорец. Но вместо этого спросил по-русски у женского лица, всплывшего на белом фоне:

– У меня целы ноги?

Еще недавно подобное зрелище вызывало ярость. Но сейчас – нет. Сейчас каждый из них думал только об одном: любой ценой оказаться подальше от этой прихваченной холодом сине-снежной земли под безжалостными звездами, где дыхание щелкает в воздухе клубом пара.

Оказаться где угодно, пока тебя не взял этот проклятый лес вокруг – и не отдал безголовым, смотрящим на мир вымороженными глазами…

…На реке опять взорвался лед.

На окраине деревни в стоячем от стужи воздухе белел над дорогой с пробитыми колеями плакат из простыни:

НИКТО НЕ УЙДЕТ!!!

Появившийся непонятно когда, он будет замечен и снят солдатами только утром. Снят с невероятными предосторожностями, которым они научились с тех самых пор, как в первый раз рванула в руках у наиболее ретивого намалеванная на вот такой же простыне карикатура – это было еще осенью.

Этот плакат не был заминирован.

– Иди, иди, – махнул рукой генерал-майор.

Третий поклон – мальчишка вышел.

Двое гражданских, только-только снявших теплые куртки, проводили мальчишку внимательными взглядами.

– Это неосторожно… – начал один из них, ставя на стол ноутбук.

Иверсон хмыкнул:

– Не волнуйтесь, он не понимает английского. Лопочет три десятка слов, треть о еде, треть – ругательства. И кроме того, он уже убежал – порадовать своих этой банкой…

Мужчины переглянулись, усаживаясь. Иверсон накрыл ладонью ноутбук.

– Погодите, – тихо сказал он. Лицо генерала передернулось. Гости переглянулись. – Вам не кажется… – полковник криво усмехнулся.