– Резать?! – мне показалось, что я ослышался, потом – даже поджал пальцы в теплых легких бурках, обшитых кожей. В конце сентября во время налета я схлопотал осколок в правый бок – его вынимали, влив в меня стакан самогонки, и я толком ничего не помню. Но это осколок (величиной с ноготь моего пальца, он чуть не дошел до печени, как мне потом сказали), вынули – и все. А пальцы?

Леха уже явно ничего не воспринимал – дышал ровненько, смотрел сонненько и куда-то не сюда. Екатерина Степановна раскладывала МХН – малый хирургический набор, вертевшийся тут же Бычок поставил кипятиться воду. Я махнул рукой, с жалостью посмотрел на Леху и отошел к столу.

– Хоть что принес-то, стоило рисковать? – горько спросил я. – Глянуть можно, не очень секретно?

– Полная база, – сказал Михаил Тимофеевич. – Медицинская, довоенная. Сведения по пятидесяти тысячам детей от года до шестнадцати лет из семи центральных областей… Помнишь, перед войной стали резко печься о здоровье нации? Фонды разные, государственные вливания, шум-гам… Там тщательно детишек обследовали… А вот ты, смотри, – Михаил Тимофеевич поманил меня ближе.

Я склонился к экрану и с удивлением воззрился на свое фото.

– Я набрал фамилию-имя-отчество ради интереса – и оп! Гляди, сколько у тебя всего совместимого… А вот цены… Ты клад, а не мальчик, оказывается, если тебя продать – зенитный ракетный купить можно.

– Не шутите так, – я вздрогнул и выпрямился. – А хотя… если для победы – я согласен.

– А вот на моих пацанов, – бывший лесник, а ныне полковник партизанской армии усмехнулся. – И на старшего, и даже на младшего…

Я отошел от стола. Мне сильно захотелось спать, и загорелись щеки. То ли с мороза наконец, то ли от нервов… хотя – какие нервы после боев конца ноября, когда нашу Первую Тамбовскую партизанскую пытались выкурить из лесов чуть ли не две дивизии полного состава? Нет у меня нервов.

Злость – есть. И я про эту базу данных не забуду…

– Вот и все, – бодро объявила Екатерина Степановна.

Что-то каменно стукнуло в эмалированном тазике.

Я улыбнулся, ощупью садясь на нары. Вот странно. Никогда не думал, что у американцев есть такие песни. Да что я вообще о них думал? Голливуд и пукающие киношные негры? А они – вон они какие. Разные. И такие, как Халлорхан, чей голос задорно и молодо звучал от самодельной печки…

И тут я услышал тихий плач.

Я повернулся на звук сразу. Да, плакал кто-то из мелких – тех, которых привели в наш лагерь, тогда еще в деревню, американцы… Лешка! Тот самый Лешка, который нас нашел тогда! Один из наших бесстрашных маленьких разведчиков… Сейчас он сидел на одеяле, обхватив коленки руками и уткнувшись в них лицом. И, когда я подошел, поднял на меня зареванное лицо с горестными глазами. Тяжело вздохнул, судорожно. Всхлипнул. Я сел рядом.

– Ты чего? – хмуро спросил я.

Лешка опять вздохнул и тихо сказал тоненьким голосом:

– Я предатель…

– Страшный сон приснился? – уточнил я.

– Ты не понимаешь… – у него внутри даже что-то пискнуло. – Я правда предатель… Санька сказал, что каждый, кто хочет бросить родную землю – предатель. Россия – она ведь и моя земля. А я… я… – он даже заикал от плача и уткнулся мне в бок, выревывая: – Я… хочу-у-у-у… у-у… у-у… уеха-а-а-ать!!!

Его колотило.