Эти пять святых женщин были ангелами-хранителями Софи. Днем они наполняли комнату искрящимся, движущимся светом, по которому можно было определить, который час. Раннее утро было окрашено в нежно-голубой цвет, затем наступал черед красного, золотой означал полдень, потом в свои права вступал зеленый, оттенки которого постепенно менялись, переходя в неглубокую темноту ночи. Днем изображения на окнах радовали Софи своим цветом, но истинную службу они служили ей ночью: отгоняя прочь мрак, они не позволяли ей чувствовать себя одиноко, незащищено, их умиротворенные лики заставляли молчать внутренний голос, преследовавший Софи постоянно. Она верила, что никто и ничто не может причинить ей вреда, пока она находится под бдительным наблюдением святых.

Горничная Энни так часто заставала Софи спящей на полу возле окна, что Октавия в конце концов велела поставить на этом месте диван с пуховыми подушками. Именно на этом удобном предмете меблировки Октавия и оставила Софи отдыхать. Она вернулась через четверть часа в сопровождении служанок, одна из которых катила ванну на колесиках, наполненную горячей водой, а другая несла деревянную шкатулку со множеством стеклянных флаконов.

— Раздевайся, — приказала Октавия и с удивлением заметила, как Софи съежилась от страха. — В чем дело?

— Я никогда… — ответила та, поднимаясь и снимая рубашку, которая так понравилась подруге, — не желаю больше… — продолжала она, отбрасывая в угол комнаты скомканные лосины, — слышать… — она влезла в ванну, — это слово, — закончила Софи и с головой погрузилась в воду.

Октавия подошла к краю ванны и налила в воду несколько капель из пузырька. Аромат цветущего жасмина распространился по комнате, и, вынырнув наконец, Софи ощутила, как все ее тело расслабляется. Она закрыла глаза и с наслаждением почувствовала, как теплая вода омывает ее. Голова ее постепенно становилась ясной. Она знала, что должна была запомнить три вещи, но какие именно, напрочь забыла. Тогда Софи начала медленно восстанавливать события прошлой ночи.

Она не забыла ни беготни по городским улицам, ни унизительного стриптиза, ни странного договора, но дальнейшее было как в тумане. Помнилось лишь то, что была какая-то разговорчивая птица и еще молчаливый мужчина, и…

— Ух! — выдохнула Софи и села в ванне. Она прикоснулась к верхней губе и обнаружила, что над ней ничего нет. Повернувшись к Октавии, она увидела у нее в руке намокшие и от этого обвисшие накладные усы. Софи вдруг вспомнила одну вещь из тех, которые позабыла. — Ты меня очень разочаровала, — сказала она хмуро.

— Из-за того, что сняла твои усы? Они, конечно, идут тебе, но…

— Если бы не твоя выдумка, я никогда бы не оказалась в его постели обнаженной, — перебила ее Софи.

— Я не понимаю… — начала было оправдываться Октавия, но передумала. Она действительно в течение нескольких месяцев уговаривала Софи испытать удовольствие от мужских ласк, чтобы избавиться от неприязни к противоположному полу, но Октавия не помнила, чтобы рекомендовала ей немедленно раздеться и прыгнуть в постель. Да и Софи никогда не относилась с воодушевление к ее советам, напротив, чаще всего она строила гримаску, закусив губу и закатив глаза, или ревела как райю и сейчас такой поворот событий встревожил Октавию, и она решила, что в голове у Софи произошли какие-то необратимые изменения. — Не понимаю, о чем ты говоришь. Может быть, ты ударилась головой? Ты понимаешь, где сейчас находишься?

— Я говорю о пасте для приклеивания усов.