— Пойдемте! — сказала вдова Микслен и провела старую ведьму в будуар, где в глубокой задумчивости, опустив голову на руки, сидела Златокудрая.

Три женщины решили добиваться цели сообща.

* * *

Пока во Франции происходили эти события, в Сиднее была скромно отпразднована свадьба Кервана Дарека и Клары Марсель. Им стало известно, что они амнистированы после признаний де Мериа, и чудом спасшиеся от кораблекрушения жених и невеста могли безбоязненно предстать перед французским консулом в Сиднее, чтобы сочетаться браком. О возвращении на родину они не думали: слишком тягостные воспоминания остались о ней, если не считать пещеры Дареков и катакомб. «Приезжайте! — писали Керван и Клара Филиппу и его братьям. — Ведь там все напоминает о пережитом, а здесь, в этой полудикой, но привлекательной стране, перед нами открываются новые горизонты».

Но Филипп и его братья знали, что агония старого мира предвещает рождение нового, и остались, желая видеть проблески грядущей зари. Они хотели вместе с другими участвовать в сломе того источенного червями механизма, чьи колеса раздавили уже столько людей. К тому же Филипп слишком любил Клару…

Новобрачные были в трауре, и четверо свидетелей — местные уроженцы, работавшие, как и жених, на руднике, — воспользовались этим днем, чтобы хоть немного отдохнуть от изнурительного труда. Сидя на берегу в тени эвкалиптов, они слушали рассказ о кораблекрушении, прерывая его наивными возгласами, как вдруг их внимание привлекла какая-то суматоха на берегу. Оказалось, что из воды вытащили мужчину, бросившегося в море.

Это был не кто иной, как Санблер. Несмотря на то что черты его лица изменились, Клара узнала несчастного. Она видела его в тот день, когда буря выкинула на берег, вместе с трупами и обломками «Бомануара» и «Джон Буля», немногих уцелевших.

Подобно Кларе и Кервану, Санблер пытался начать жить заново и несколько месяцев работал в шахте. Но потом отвращение к жизни и к самому себе, страшное отвращение, сжимавшее горло как спазма, обуяло его с новой силой; Санблера томили и воспоминания о Пьеро, единственном существе, любившем его. В конце концов жизнь стала для бандита невыносимо тяжелым бременем, и он решил от него освободиться. Однажды утром, когда свежий ветерок, словно играя на арфе, шелестел в ветвях деревьев, Санблер направился к берегу, увлекаемый доносившимся издали гармоничным шумом воды, странной могучей мелодией. Да, если бы не встреча в детстве с проклятым «преподобным отцом», он стал бы — кто знает? — великим музыкантом… Долго стоял он, пристально глядя вдаль; наконец, покорный зову морских просторов, ветра и волн, зову неведомого, он кинулся в пучину, откуда его вытащили матросы английского брига «Лиф», носившегося по океану легко, как настоящий листок.

* * *

В это время Олимпия старалась развлечься. Богатство позволяло ей удовлетворять прихоти, о каких в молодости она могла только мечтать. Пока толстушка Амели валялась на кушетке и тешила свое воображение картинами предстоящей мести «этому негодяю Николя» (хотя благодаря заботам аббата Гюбера он давно отправился туда, откуда никто не возвращается), — Олимпия в амазонке, верхом на норовистой лошади, скакала по полям, появляясь, словно призрак, перед крестьянами на дорогах и возле их лачуг. Но, как ни стремилась забыться горемычная, ей не удавалось отогнать тень прошлого. От прошлого нелегко освободиться, оно оставляет неизгладимые рубцы.

* * *

Мы давно потеряли из виду Гренюша, попавшего в тюрьму вместе с Филиппи. Аббату Гюберу удалось замять дело и вернуть в Рим своего незадачливого помощника, годного самое большее на то, чтобы водить потомков Брута лобызать стопы sacro Bambino; про Гренюша же судейские чиновники забыли.