– А приезжайте к нам, – сказал Мыслята, услышав разговоры бойников насчет охоты. Он как раз собирался домой. – У нас село-то знаете как называется? Медвежий Бор. Медведей у нас много, любят к нам на зиму собираться и гнезда свои вить, берлоги то есть. Я сам на лов наладился, как вернусь. Веришь – двух лошадей задрали, да два медведя разных! Один поболее, матерый, другой поменее, видать, медведица. Им ведь перед лежкой-то надо жиром запасаться, вот и отъедаются. Идемте с нами, завалите косолапого – и вам выгода, мясо да шкура, и нам помощь.

Это предложение Лютомеру понравилось. Туша медведя, отъевшегося за лето, надолго обеспечит дружину мясом, да и медвежья шкура именно сейчас, в месяц вересень, была наиболее ценной.

– Берите ваших узкоглазых, да поедем, – сказал Мыслята. – Мы же на Неручи и сидим. Поохотимся, проводите их, а там и домой.

– А не забоятся твои сродники «черного глаза»? – спросила Далянка.

– У нас, красавица, народ неробкий! – Мыслята улыбнулся. – У меня сын, Помогайла, ну, я говорил, семнадцать ему, так он на медведя не боится ходить. Одному, конечно, сил еще маловато, а смелый!

– Ну, дай тебе Макошь еще троих таких же.

– Спасибо, красавица. – Мыслята поклонился. – Пусть сбудется, как ты пожелала!

Далянка улыбнулась, и Лютава вдруг заподозрила, что они говорят о чем-то большем, чем видно постороннему взгляду.

Она вспомнила, как вчера вечером женщины сидели в беседе – для настоящих посиделок время еще не подошло, и женщины просто болтали, кто-то шил, кто-то вышивал. Они с Милемой и Далянкой опять сошлись втроем, рассказывая новости прочей родни: кто на ком женился, кто у кого родился. Заходили в беседу и парни, посмотреть на девушек из дальних сел, к которым просто так на посиделки не сходишь. Иногда кто-то из парней, взяв из пучка приготовленную лучину, зажигал ее от огня в очаге, подходил к какой-то из девушек и вставлял в светец около нее. Как шепнула им Милема, это был местный обычай: если кому-то из парней нравится девушка, он зажигает для нее лучину, чтобы, дескать, ей светлее работать, а ему лучше смотреть на ее красоту. У некоторых особоенно выдающихся чурославльских красавиц горело по две и по три лучины, неудачницы сидели в темноте, скрывающей их досаду. Причем Лютомеровы бойники, которым не предстояло в этих краях подбирать себе невест, быстро разобрались, что к чему, и уже вовсю щепали лучины, «чтобы виднее было, которые тут девки собой получше», как сказал Худота.

– Пока вы жениться соберетесь, этих всех разберут, новые подрастут, – усмехнулась Лютава.

– Ничего, мы своего не упустим.

– Ты куда, Худяк, лезешь, эта моя! – Теребила оттирал товарища от рыженькой малорослой девушки, востроносой и хорошенькой, а та смеялась, вцепившись в сестру и пряча смущенное и гордое лицо у нее на плече.

– Отойди! А то я тебе сейчас чуб оторву! Самое длинное, что у тебя есть…

Бойники шутливо перебранивались, девушки смеялись, народ вовсю потешался.

– А что же три такие красавицы в темноте сидят? Непорядок! – вдруг раздался голос рядом с ними.

Подняв глаза, девушки увидели Мысляту, который шел к ним с зажженной лучиной.

– Работайте, девушки, глаза свои ясные берегите! – Подмигнув, он пристроил лучину в светец. – А нам на вас так любоваться сподручнее!

Он отошел, а Лютава, заметив, каким взглядом он обменялся с Далянкой, затрепетала от удивления и предчувствия.