— Передайте от меня привет профессору Розенову.

Иду к кассе, за которой сидит женщина, их тут двое, в этом салоне. С меня сто двадцать марок. Самая дорогая стрижка за всю мою жизнь. Шеф с коварно ухмыляющейся головой камбалы на серой футболке протягивает мне руку:

— Запомните, никакой филировки, особенно если предложит бывший гэдээровец.

— Хорошо, — говорю в ответ, — запомню.

Я выхожу на ослепительно яркий солнечный свет, в одуряющий зной. Оборачиваюсь. Юные стилисты и обе молодые женщины стоят в дверях и смотрят мне вслед. Никто не улыбается, хотя я именно этого опасался, нет, они смотрят серьезно и грустно, словно минуту назад я был изгнан из рая.

ФОКСТРОТ

— Я даю деньги только на Гринпис и тибетцам, а больше никому. У меня нет лишних денег, ясно?

Но тетка упрямо не отстает, вот прицепилась, я, приплясывая, обгоняю пешеходов, а она — за мной и все говорит и говорит, ну чего ей? Голос визгливый, на крик чайки похож. До меня наконец очень медленно доходит: она не просит денег, она о чем-то спрашивает. Что? Могу ли я построить гнездо?

— И не собираюсь.

— Вы можете построить гнездо! Самое простое, обыкновенное гнездо, какие строит выпь.

— Я вам не выпь, — весело и бодро кричу в ответ и опять пускаюсь в танцевальном ритме, но теперь танцую не фокстрот — нет, это вальс, ну конечно же вальс, раз-два-три, раз-два-три, при чем тут фокстрот? Или все-таки фокстрот? Продвигаюсь вперед мелкими шажками выпи. Нет, не выпи, скорей я похож на ласточку-касаточку и танцую вальс «На прекрасном голубом Дунае», прекрасном, как голубая «Карибская мечта».

— О Господи, вот ведь взрывоопасная смесь…

Тетка опешила:

— Что??

— Голубая «Карибская мечта». Плюс «Голубой Петер», dios mios, какие у нее ножки, длиннющие ножки, бесконечно длинные ножки. Но не воображайте, что я за сексизм и против сексуальных меньшинств. На сумке своей можете написать «сексизм».

— Послушайте, — тетка снова заводит свою песню, — гнездо выпи, в болотных камышах. Что в сравнении с ним вся здешняя мишура, весь этот суетный блеск! Лишь во имя Того, чье имя мы не смеем произносить, сверкают и блещут краски, во имя зверя о семи головах. Вы вот смеетесь, — продолжает она, — вы вот скачете, а что будет, когда настанут последние дни? Что? Что будет, когда разверзнется земля? А? Что будет? — Она идет чуть впереди справа и вопит: — Что тогда?!

Идущие перед нами оборачиваются, хотя мы от них довольно далеко, очень уж она громко вопит:

— Вы отмечены!

— Ага, и отстегнул за это кругленькую сумму. За каждую полосу — тридцатку, да-да. А еще за мытье и за стрижку.

— Мишура, мишура, суетный блеск! — кричит она. — Гнездо выпи в болотных камышах!

Прохожие, их все больше, останавливаются, глазея на нас. Я прибавляю шагу, но тетка не отстает, прилипла намертво. Я сворачиваю за угол и еще больше ускоряю шаг, и тут она хватается за рукав пиджака, который я забросил на плечо. Вдруг треск — сыплются искры, меня бьет током, я подскакиваю. На тетке серый, как штаны пожарного, плащ из синтетической ткани, а сшит, наверное, где-нибудь в далеком Новосибирске, не ближе, и туфли оттуда же — клеенчатые, с ослепительно оранжевыми пластмассовыми подметками. Не иначе эта тетка — из перебравшихся к нам российских немцев, тех самых, что в сибирской тундре в течение двух столетий упрямо холили и лелеяли свой немецкий язык и заумные сектантские толкования Библии.