– Да, если хотите. Когда мы вернемся в цивилизацию, это покажется не более чем сном.

– Это уже кажется сном.

Словно плывя сквозь лунный свет, Джек подошел к ней сзади и положил обе руки ей на плечи. Его пальцы прошлись по ее шее и погладили ее горло. Она задрожала под его прикосновением, кожа у нее горела. Ее запах ударил ему в ноздри: дым, дождь, лаванда и мускус. Джек наклонился и поцеловал ее в шею, словно он был просителем. Затрудненное дыхание трепетало в ее теле.

– Ваши волосы – золотистый туман, – сказал он. – Ваша спина изящная и нежная, как у газели. Зачем вы носите одежду, которая причиняет вам боль?

– Не знаю, – ее грудь приподнялась и опала, – того требуют приличия.

– Чтобы вы могли дышать свободно, – сказал он, – я должен освободить вас от всех этих безумных оков.

Энн задрожала и сказала, опустив голову:

– Пожалуйста.

Он расстегнул застежку на ее платье, и оно скользнуло на пол. Этот звук отозвался в его памяти – звук шелка, спадающего под его ищущими руками.

Он положил обе руки на ее талию, поверх ребристых пластинок китового уса. Жесткий атлас был порочно зовущим. Корсет был не просто одеждой приличной женщины. Женственный, гладкий и отороченный кружевом, он тоже служил топливом для трута эротики, нечестивым соблазном для бесхитростного животного – мужчины.

Джек улыбнулся:

– Можно, я сниму этот панцирь?

Она кивнула, под корсетом у нее была только тонкая сорочка.

Джек начал расшнуровывать корсет. Озарение вспыхнуло, когда его костяшки коснулись ее ягодиц – теплых и женственных под батистом. Ухватившись пальцами, он выдернул шнур из отверстий, и открылась сладкая впадина ее спины и мягкая плоть на талии. Затем последовали упругая арка ребер, поднимающаяся и опускающаяся в прерывистом ритме, и изящный изгиб между лопатками.

Она опустила голову и задрожала.

Ярость раскаленного желания бушевала в его чреслах. Мужской экстаз. Наслаждайся!

Джек обнял ее, чтобы развязать маленькие бантики там, где лямки на плечах держат корсет спереди. Он кончиками пальцев коснулся долины между ее грудями. Бантики развязались. Энн испустила вздох, короткий, как стрела, выпущенная излука. Корсет распахнулся, распался треснувшей раковиной. Он подхватил его, не дав упасть. Ее соски под сорочкой уперлись ему в ладони.

Теперь он был предельно напряжен и охвачен желанием.

Ночной воздух бросился в ее легкие, такой же возбуждающий, как сливовое бренди. Прохладный лунный свет струился по коже, словно она купалась в Млечном Пути. Но при этом Энн вся горела. Никто еще не видел ее без корсета, даже мать, с тех пор как она вышла из детского возраста.

Энн знала, что ей должно быть стыдно. Ей и было стыдно, очень стыдно. Позволить мужчине, постороннему человеку, снять с себя эту раковину из атласа и китового уса, снять это тяжкое бремя с ее сердца. Но разве сон может быть хорошим или дурным? Разве может все, что происходит здесь, быть настолько реальным, чтобы иметь значение?

Он герой, ее герой.

Джек стоял позади нее, не шевелясь, держа обеими руками раскрытый корсет. Ее груди горели от острого обещания, ей хотелось большего. Энн стояла в чулках и сорочке, уставясь на свои ноги, с гулко бьющимся сердцем.

Комната дышала тишиной, луна тоже затаила дыхание. Наконец Джек выдернул оставшуюся шнуровку. Когда он снова выдохнул, ее корсет упал на пол.

Освободившись от принуждения, ее сорочка ласкала кожу, как тысяча волшебных пальцев, тело покрылось гусиной кожей. Энн закрыла глаза, горячая кровь обжигает лицо.

Она видела его, прикасалась к нему. Он позволил ее глазам и рукам насладиться чудом его тела, даже в самых сокровенных, беззащитных местах. Он очень красив, совершенен.