Делая перевязку, девушка то ругала Флору по-гречески, то обращалась ко мне.

Она поведала мне, зачем пришла в сад с корзинкой. Оказывается, в одном из уголков на нескольких лозах раньше времени созрел особый виноград без косточек. Она решила нарвать его, чтобы угостить мою мать, и взяла с собой Флору. В какой-то момент девушка словно бы решила протянуть одну из гроздей мне, но передумала. В самом деле, угощать виноградом из собственных рук гостя-мужчину у колодца, в ночной темноте — это было слишком.

По-турецки она говорила гораздо лучше сестры. Может быть, даже лучше, чем ее старший брат Селим-бей...

Я сказал ей об этом и спросил, почему той ночью в церкви она не решилась заговорить по-турецки.

— Я не хотела, чтобы вы знали, кто я такая, — объяснила она. — В ту ночь мы с сестрой были гостьями вашего квартала. Девушки отвели меня в церковь... На Крите мы постоянно куда-то ходили. Но здесь так нельзя.

После небольшого колебания девушка добавила:

— Вы скажете матери, что видели меня в ту ночь в церкви и решили, что я гречанка?

Ее страх можно было понять. Я поспешил заверить, испытывая даже некоторое удовлетворение:

— Разве я ребенок? Зачем я буду делать то, что вам неприятно?

— Спасибо...

Чтобы заставить ее поверить мне, я был готов пожертвовать обещанием и выдать Стематулу, которая в обмен на страшную клятву поведала мне большой секрет.

— На самом деле я знал, кто вы такая. Но никому не говорил, можете быть уверены.

— Вам Стематула сказала?..

— Да... Не сердитесь на нее за это.

— Сердиться я не стану.

— И не говорите, что я ее выдал...

— Если хотите... пусть будет так... Но Стематула очень дурная девушка.

Она погрустнела. Наверное, в ее душу закралось подозрение, что Стематула разболтала мне и другой секрет. Ведь я пришел в церковь по ее прихоти. Но тема была слишком щекотливой, чтобы задавать вопросы.

Моя мать прямо-таки влюбилась в сестер Склаваки. Весь вечер в экипаже, потом дома, а затем и на следующее утро, лежа в постели, она без умолку говорила о них с таким воодушевлением, какого я у нее никогда не замечал.

Старшая сестра оказалась вдовой. Более двадцати лет назад она вышла замуж за молодого человека из благородной семьи, но меньше чем через год ее муж пал жертвой греческих бандитов в ходе какого-то нападения. Несчастная женщина с тех пор носила траур.

Но молодым неведома жалость, поэтому я изрек со свойственной возрасту жестокостью:

— Смотри-ка, это прямо вторая тетушка Варвара. Впрочем, ее можно считать более удачливой. Ведь она на пару шагов ближе подошла к цели.

Мать не почувствовала иронии.

— Нет, сынок, — отвечала она. — Тетушка Варвара по крайней мере не делила с ним постель... Сестре Склаваки намного тяжелее...

— Все так, но он умер достойно, получил искупление. Путь Аллах поможет живым...

Бедняжка вздыхала и соглашалась:

— Ты прав, сынок.

Похоже, сестры Селим-бея рассказали матери о себе все. Однако в истории младшей сестры обнаружились некоторые темные пятна.

Когда семейство Склаваки переехало в Милас, Фофо было всего шестнадцать лет, и ее сразу же выдали замуж за купца из Измира (на самом деле ее звали Афифе, но для домашних она была просто Фофо. Моей матери имя сильно не нравилось).

Тем не менее молодая женщина больше шести месяцев в году проводила в Миласе.

Неестественность ситуации насторожила даже мою мать.

— Стоит упомянуть имя ее мужа, у девушки сразу портится настроение. Она немедленно переводит разговор на другую тему. Плохой знак. Должно быть, она его не любит или же он гуляка.