Осенью шестьдесят второго, в разгар кубинского кризиса, мне казалось, что Советы вот-вот затеют ядерную войну, и тогда я решил построить… слово вылетело из головы…

Бункер.

Ну да. Я сломал стену и добавил эту жилую комнату. Пока я ею занимался, кризис миновал, но кто знает, что эти маньяки, правящие миром, устроят нам завтра, верно?

Эти слова поселяют в душе Ника некоторую тревогу. Не то чтобы он не разделял мнения насчет «маньяков, правящих миром», но не хотелось бы иметь дело с человеком неуравновешенным или тихим сумасшедшим. Всё так, но Эда Виктори послала ему судьба, и если он согласился с тем, что логика жизни определяется падающими на голову камнями, то надо идти до конца, и будь что будет. Иначе его отъезд из Нью-Йорка — пустое ребячество. Если ты не способен принять случившееся полностью и безоговорочно, значит, признай свое поражение. Позвони жене и скажи, что возвращаешься домой.

Время развеет эти опасения. С каждым днем, работая бок о бок с хозяином, перевозя телефонные справочники в овощных контейнерах на роликовом ходу, Ник все больше убеждается в том, что мозги у Эда на месте, он сильная личность и человек слова. Никогда не расспрашивает Ника о прошлом — удивительный такт при его-то словоохотливости и безмерном любопытстве. Даже не поинтересовался, как Ника зовут! В какой-то момент Боуэн назвался Биллом, но, прекрасно понимая, что это имя вымышленное, Эд предпочитает величать своего помощника не иначе как Человеком, В Которого Ударила Молния, или Господином Хорошим. Ника это вполне устраивает. Так же как одежда с чужого плеча, приобретенная им в благотворительной миссии. Фланелевые рубашки, джинсы и брюки защитного цвета, белые гетры и поношенные кроссовки. Интересно, кому все это богатство раньше принадлежало? Есть два источника и две причины, по которым люди избавляются от своих вещей. Либо человеку надоело носить эту вещь, и он безвозмездно ее отдает, либо человек умер, и его наследники раздают ненужное, чтобы заодно списать с налогов малозначительные суммы. Ходить в одежде покойника — в этом что-то есть! Поскольку сам он как бы не существует, логично донашивать гардероб, оставшийся от тех, кого тоже нет на свете. Это двойное отрицание в каком-то смысле помогает ему основательно и бесповоротно стереть свое прошлое.

Но не следует забывать об осторожности. Во время частых перерывов в работе Эд, большой любитель поговорить, подкрепляет наиболее выразительные обороты энергичным жестом, рискуя при этом разлить баночное пиво. Ник узнает про его первую жену Вильямину, в один непрекрасный день сбежавшую в Детройт с торговцем спиртными напитками, и про вторую жену Рашель, родившую ему трех дочек и умершую от сердечной болезни. Эд прекрасный рассказчик, но Боуэн старается не спрашивать лишнего, чтобы самому не нарваться на нежелательные расспросы. Они словно заключили безмолвный пакт: чужих секретов не выведывать. Как бы Нику ни хотелось узнать происхождение странной фамилии Эда Виктори или выяснить, принадлежит ли ему этот бункер на законных основаниях, он предпочитает помалкивать, довольствуясь тем, что ему расскажет сам Эд. Пару раз Ник едва не выдает себя по собственному почину и, спохватившись, призывает себя к большей бдительности. Однажды, вспоминая войну, Эд заговаривает о восемнадцатилетнем новобранце Джоне Траузе, который появился у них в части в конце сорок четвертого. Паренек был не по годам смышленый и рассудительный. Неудивительно, что он стал знаменитым писателем. Тут-то Боуэн и проговаривается — почти. Я его знаю, заявляет Ник. Как он поживает? — спрашивает Эд. Быстро прикусив язык, Ник поправляется: Я хотел сказать, что знаю его книги. В результате разговор переходит на другую тему. Ник мог бы уточнить: «профессионально знаю».