Некоторое время Пер переваривал эту информацию.

    – Ты не можешь позвать его к аппарату? – наконец спросил он. – Это в связи с делом одного нашего друга – Тора Толле. Ты знаешь. С ним сейчас нехорошо...

    Теперь несколько секунд помолчала Мери-Энн.

    – С Кондратом тоже... нехорошо сейчас... Обо всем этом надо поговорить... Приезжай.

    Пер еще раз отбил по поверхности стола короткую дробь.

    – Жди. – наконец сказал он.

    * * *

    Ганс Крюге был полной противоположностью тому образу, что сложился в воображении комиссара, после краткой характеристики, которую выдал ему раздосадованный Ким. Больше всего приват-доцент в отставке и сотрудник исследовательского отдела Разведслужбы (из которой, как говорят, в отставку не уходят) походил на лавочника-антиквара. Возраст его определить было, пожалуй, невозможно – есть такой тип людей, для которых в сорок время останавливается и напоминает о себе лишь в глубокой старости.

    Еле кивнув комиссару, он продолжил энергично рыться в допотопной картотеке. Его повадки были повадками явного холерика.

    «С немцами всегда так, – подумал Роше, – или педант или холерик. Зато, если уж холерик – так еще тот...»

    Он пристроил шляпу на вешалку, роль которой выполнял мудреный рог какой-то нездешней твари и стал осмотриваться , привлекая внимание хозяина задумчивым посапыванием.

    Кабинет, любезно оставленный администрацией университета за доктором Крюге после его ухода на вольные хлеба, еще больше усиливал ассоциации с антикварной лавкой. На полках и стеллажах теснились экспонаты невиданные и чудесные. Тут были: целая коллекция мечей – удивительно узких и хищных, словно воплотивших в себе саму идею убийства, масса различных предметов вооружения и экипировки – от изящных стилетов до боевых шлемов с мощными респираторами, мудреной оптикой. Книги и свитки в причудливых футлярах. Одежда – словно из реквизита к модернистскому спектаклю о жизни древности. Масса предметов неизвестного комиссару назначения. Снимки – много снимков. И даже картины. Техника исполнения – детская какая-то. Примитивизм. Неосознанный, пожалуй, примитивизм. Но зато – как выразительно...

    Вжатые в почерневшую, выгоревшую чашу долины строения – что-то явно оборонное: доты, бункеры.

    Безжизненные, грозным хороводом замкнувшие горизонт изломанные вершины горной гряды. В узком просвете – жуткая даль, тонущая в зыбком, гноящемся мареве.

    Цепочка отрешенных, отвернувшихся от царства зла, что там, внизу лун, спешащих по своему, неземному делу в стынущем небе: Чур...

    Только потом, уже отрывая взгляд от полотна, замечаешь людей.

    И Псов, разумеется. Словно просто для масштаба нарисованных. Но присмотрись к их вдаль уходящей цепи, что эхом повторяет цепочку лун в небесах – темнеющих, безнадежно отрешенных земного зла: нет, наверное, не просто для масштаба...

    – Вам понравилось? – осведомился хозяин кабинета. – Мне тоже нравится их искусство. Тем более, что сами они его ни в грош не ставят – там, на Чуре... Могу смотреть на это часами... Вот и сейчас – засиделся здесь, среди этого...

    Он повел вокруг себя руками. Роше перевел взгляд на свою нераскуренную трубку, которую машинально достал из кармана.

    – Это – целый музей, – согласился он.