– Про каких «червей»? – озадаченно спросил Ким.

    Они с доком удивленно воззрились друг на друга. Заверещал сигнал вызова блока связи.

    Ким взял трубку, и низкий, с хрипотцой, баритон осведомился у него, не возражает ли он, если комиссар криминальной полиции Роше через минут двадцать-тридцать прибудет в его, Агента на Контракте, распоряжение и на временное поселение в его кабинете для дальнейшей collaboration в гм... вам известном, мсье Яснов, поручении господ трех министров.

    – Avec plesir... – выговорил – почему-то по-французски – Агент, и трубка запищала сигналом отбоя.

    Ким кротко посмотрел на дока Кушку.

    – Так если можно, в двух словах – ваши соображения, доктор, – примирительным тоном, повернул он ход беседы к плавному завершению.

    – Версия одна – у кого-то хватило ума понять, что такие эксперименты до добра не доведут – ни Прерию, ни Обитаемый Космос, вообще, – сухо подытожил док. – И смелости – чтобы устранить э-э... источник опасности. Кого именно в этом подозревать, я вам, пожалуй, не подскажу. Необходимость такого шага сознавали многие...

    – И все-таки – например... – подтолкнул замерший на мертвой точке монолог Ким.

    – Например – ваш покорный слуга! – уже не без резкости в голосе уточнил док.

    – Но ведь вы не делали этого? – спросил Ким, чувствуя, что теряет чувство юмора.

    – Нет. – вздохнул док. – Я – трус, господин следователь.

    * * *

    Комиссар Роше был немолод, рыхл и снисходителен к грехам окружающих. Еще – самую чуточку – к своим собственным несовершенствам. Не настолько, конечно, чтобы стряхивать пепел на ковер, или забывать поправить узел галстука перед тем, как предстать перед вышестоящими лицами, но вполне достаточно, чтобы оставить в небрежении любую, бывало, самую строжайшую инструкцию, спущенную на головы сотрудников следственного управления из самых высоких сфер – если, конечно, дело требовало того. Этого, впрочем, было бы вполне достаточно, чтобы спровадить на заслуженный отдых, снабдив благодарностью за подписью министра и именными часами, любого другого из сидельцев комиссарских кабинетов, но о Жане Роше просто говорили, что «у него свой метод». Метод этот заключался в знаменитом «savoir vivre», а в сущности – в отсутствии какого либо метода. Попросту говоря, Жан Роше прошел всю служебную лесенку полицейского ведомства и хорошо знал всех и вся в той среде, где приходилось ему крутиться по казеной надобности. Во все века и в каждую эпоху людей, подобных Жану, считают реликтами прошлых, уходящих – милых, но бестолковых – времен, и во все времена такие появляются снова и снова, словно немой упрек, адресованный жизнью неутомимым разработчикам изощренных кабинетных систем и строго формализированных методов ведения следствия. Среди своих коллег и подчиненных комиссар пользовался почти непререкаемым авторитетом, был персонажем строгим, но справедливым, а заодно и немного смешным. Маленькие слабости Жана служили источником бесконечных беззлобных шуток. К примеру, уже не одно поколение обитателей Дома на Козырной – из тех, что чином пониже – посмеивались над тайным пристрастием Жана к своей трубке-носогрейке, с которой тот не расставался, но почти никогда не курил на людях. При свидетелях он позволял себе лишь сигареты подешевле – комиссара мучили подспудные опасения, что его заподозрят в подражании кому-то из древних литературных персонажей: те все как на подбор были привержены к курению трубок и заботливому уходу за оными.