Ее рука снова опускается, и она улыбается.

– Развяжи повязку. – Мои пальцы уже на запястье, разворачивают промокшую ленту ткани, чтобы обнажить глубокий порез, оставленный одним из шипов. Она берет мою руку и сжимает ее между своими ладонями. Замолкает на мгновение, ее взгляд задерживается на моих печатях. Затем она взмахивает крыльями и подносит мое запястье ко рту. Ее зубы впиваются в мою кожу.

Я начинаю кричать. Мой крик звенит по лесу, запутываясь в деревьях, и это больше не мой голос, он больше не человеческий. Холодный язык Совы облизывает мое запястье, забирая кровь.

Лес тает, и бледные деревья с их обвитыми лентами ветвями исчезают в клубящемся тумане. Я вижу неясные фактурные тени, как будто я нахожусь в комнате после того, как задули свечу, и мои глаза еще не привыкли к темноте.

Затем на месте деревьев вырастает дом. Закрытые ставнями окна с переплетенным между ними плющом. Венок из колокольчиков, приколотый к двери. Я открываю ее, мои пальцы оставляют окровавленный отпечаток на ручке. Мое запястье – багровое пятно с неровными краями пореза, на который я отказываюсь смотреть. Позволяю себе пожалеть о том, что я сделала.

Посвящается Б.

Я отыщу тебя во мраке Нижнего мира.

Ты, любовь моя, утопающая в цветах с головою,

Восхищен твоей я нежностью и смехом,

Твоим открытым грядущему взором,

С широко распахнутой душою.

Д. Г. Лоуренс

«Письмо из Города: Миндальное дерево»

Я столько в Смерть влюблялся раз,

Когда во тьму склоняло повеленье,

Последним вздохом насладясь,

Даруя тысячи имен и песнопений.

Джон Китс

«Ода Соловью»

Первая глава. Роуэн

Я был монстром в этом мире.

Я был монстром в чаще леса.

И пусть я остался в живых, однако по прежнему ощущаю себя искалеченным. Разодранным когтями и клыками.

В полночь я пересекаю прихожую. Останавливаюсь у лестничной площадки и смотрю вниз через арочное окно. Холодное стекло, лунный свет разливается по саду внизу.

Харвестфолл затмил Саммерсенд. Деревья увешаны увядающими или уже мертвыми листьями. Земля орошена инеем первых заморозков. На алтаре под деревом джакаранда в центре лужайки горит единственная свеча. Освещая почерневшие подтеки, все еще омрачающие вид деревянной рамы иконы, и облачая Леди в теневой саван.

И себя я ощущаю точно так же. Темный, как чернила, мрачный, как Гниль, запятнавшая берег, дурной, как яд, заполнивший мои вены.

То, что мы сделали, оставило шрамы. Запертый сад. Разрушенный алтарь. Изрезанная земля, поваленное дерево, напоминающее в лунном свете скелет, глубокие раны на поверхности земли, будто оставленные когтями. Все останки разрушений, порожденные мной, когда я был монстром. Когда я собирался потопить весь мир. Утопить всех, кого любил.

Теперь Гниль сгинула. Она исцелилась. Я излечен. И все же.

И все же.

Я наблюдал за тем, как мир разрывался на части. Смотрел, как Виолетта Грейслинг – девушка, которую я люблю – растворялась во мраке. Держал ее в своих руках, когда яд овладевал ею, когда она проливала свою кровь на коленях перед двойным алтарем и взывала к Подземному Лорду. В тот последний, ужаснейший момент, когда тени сомкнулись над ней, я услышал ее голос, требующий у него забрать ее, живую, в Нижний мир.

А затем она… ушла.

Я думал, что уже познал горе. После смерти своих родителей, после того как потерял Элана. Думал, что знаю, как его сила ослабевает в моменты суматохи и крепнет, когда в мире царит безмолвие.