* * *

На Банке Грэпплера они оставили один из спасательных кругов с «Фаншетты».Сверху на нем мигала яркая лампочка – ее, по замыслу, должна была увидеть поисковая группа. Теперь круг нырял вверх-вниз, терзаемый набирающим силу ветром. Шнур тянулся от него до самого дна, привязанный прямо к якорю, под которым лежал Линдстрем. Он периодически терял сознание и снова приходил в себя, ему снился Норчёпинг, огонь в камине, а просыпался он в черной воде, окружавшей его со всех сторон. Боль в середине туловища была почти невыносимой. Он совершенно перестал чувствовать ноги у колен и ниже. Он был уже на третьем баллоне, периодически переключаясь между первой и второй ступенями. Рядом он видел остальные баллоны. Они лежали там, где их разложил Рубен, напоминая с большой точностью о коротком отрезке времени, что был ему отпущен.

* * *

Рубен поднял глаза от экрана:

– Сколько времени пройдет, прежде чем погода испортится настолько, что нельзя будет выйти в море?

Анжелина пожала плечами:

– Я не знаю. Тебе придется спросить у кого-нибудь, когда мы пришвартуемся в Порт-Антонио. Но из общего знакомства с бурями я бы не сказала, что очень много.

Последовало долгое молчание.

– Мы не можем оставить его там, – сказал наконец Рубен. – Я дал ему слово, что вернусь. Если бы не я, он бы вообще не попал в этот переплет.

Анжелина промолчала. Впереди них огонь маяка Фолли-Пойнт появился, потом исчез, когда их нос задрался на крутой волне.

У них ушел еще почти целый час на то, чтобы войти в порт. Они пережили сущий кошмар, входя в гавань по бурному морю в почти полной темноте. Фолли-Пойнт остался сзади слева по борту, а остров Нэйви, почти невидимый, – по правому. На карте были обозначены две гавани. Западная и Восточная, и Рубен не знал, какую ему выбрать. В конце концов он остановился на Восточной гавани, потому что она показалась ему ближе к центру города. Они миновали Форт-Джордж, венчавший высокий холм на полуострове под ним.

«Фаншетта»бросила якорь, пройдя еще немного вперед, оставшись на глубокой воде. Август остался на борту, а Рубен и Анжелина сели в шлюпку и отправились на берег, пробираясь меж банановых лодок, которые подпрыгивали на волнах, словно обезумев. Начался дождь, колючий дождь, тяжелые капли хлестали по воде, как свинцовая дробь.

На причале никого не было, не было никого и в зданиях вокруг него. Вся гавань опустела. Они направились на ближайший свет. Дождь уже промочил их до нитки и теперь старался забраться еще глубже, под самую кожу. Три часа уже миновали.

Выше по Харборт-стрит красноватый свет просачивался из маленького бара, его двери и окна были плотно закрыты от шторма. Фасад был разрисован кричаще яркими цветами. Над дверью висела одна-единственная освещенная вывеска, превозносившая достоинства пива «Ред Страйп» над названием бара: Клуб «Козлиный Рог». Рубен с улыбкой узнал в этом названии одну из разновидностей конопли. Он толкнул дверь. Из двери в ночь, как из пушки, ударил грохочущий залп музыки рэгги. Рубен протиснулся вперед, Анжелина – следом за ним. Дверь с треском захлопнулась.

В одном углу разбитый музыкальный ящик выколачивал из себя тяжелые ритмы рэгги в исполнении местной группы: «Вавилон сегодня падет, обреченный. И все его дети, что белый, что черный». Вокруг него стояла небольшая группа мужчин с банками пива в руках, некоторые имели прически на манер Боба Марли – огромное количество жгутиков на голове. С потолка на нитках свисали старые синглы Джимми Клиффа, «Туте энд зе Мэйталз» и старые пластинки фирмы Скейталайт шестидесятых годов. Рубен увидел узкий бар, уставленный главным образом пивом «Ред Страйп» и «Драгон Стаут».