Миссионерка выглядела ужасно, еще хуже, чем в утро после пожара. Она плакала, и та скромная косметика, которой она пользовалась, потекла, испачкав ей лицо. Все в ней было напряжено: руки, линия скулы, шея, глаза. Когда Рубен вошел в комнату, она тут же встала, потом села, словно ее толкнули.

– Вам не следует быть здесь, – заговорил Рубен. – Вы пошли на чудовищный риск, выйдя сегодня ночью из дома. В людей на улице стреляют, как только увидят. Разве вы не слышали о комендантском часе?

Он не знал, почему он так резок с ней. Что-то в ее манере вызывало в нем желание быть грубым. Он хотел взять ее за плечи и потрясти изо всех сил, втряхнуть в нее немного здравого смысла. Или это была просто реакция на его собственный страх несколько минут назад?

Она ответила не сразу, если не считать двух глотательных движений, которые прозвучали как ответ, задушенный при самом рождении. На мгновение она закрыла глаза. Ее губы задвигались, обращаясь к старому верному спасительному средству. Рубен почувствовал, что готов ударить ее: она всех подставила под удар, придя сюда, словно ее молитвы делали ее невидимой. И иранец, уж кто-кто, а он должен бы знать, он прожил здесь достаточно долго.

Она подняла глаза на Рубена. В них не была ничего, в этих глазах. Ни мольбы, ни извинений, ни злости, ни упрека.

– Дуга арестовали, – сказала она. – Его держат в тюрьме; один Бог знает, что они там с ним делают.

Рубен перевел взгляд с женщины на Амирзаде. Иранец держал в одной руке короткие янтарные четки, нарочито медленно перебирая шарик за шариком своими длинными, напряженными пальцами. Шарики тихо постукивали. Рубен снова посмотрел на Джин Хупер.

– Откуда вы знаете? – спросил он. – В городе комендантский час. Ваш муж даже не должен выходить из дома.

– Мне позвонили по телефону, – объяснил Амирзаде. – Один человек сообщил мне, что Дуга арестовала служба безопасности. Его содержат в Петонвиле.

– Вам сказали, в чем его обвиняют?

Амирзаде посмотрел на Джин Хупер:

– Можно мне ему сказать?

– Ладно, не надо, – произнесла она. – Я сама ему скажу. – Тем не менее она колебалась еще некоторое время. Ее слова не коснулись ее глаз. Ее глаза были пусты. Куда бы она ни ушла, то было глубоко внутри нее. – Профессор Фелпс, Дуг убил... он убил... того человека...

Сердце Рубена стукнуло и остановилось. В этот момент в комнату вошла Анжелина. Локади вышла чтобы приготовить кофе.

– Какого человека?

– Того генерала, того самого, который должен был помогать нам. Предателя в наших рядах, этого Иуду – Валриса. Они говорят, что Дуг убил Валриса.

Ею овладевало отчаяние, глаза наполнились слезами. Что она имела в виду, когда называла Валриса «предателем в наших рядах»? Было ли у этой фразы другое значение, кроме очевидного? Сегодня речь ее была сбивчива, язык заплетался, расплескивая слова. Анжелина подошла к ней, чтобы утешить, но она дернула плечами, стряхнув ее руки.

– Вы должны найти его, должны вытащить его оттуда, должны... должны... – Ее голос поднимался на пронзительную ноту. Слова срывались с губ, словно их сдергивали оттуда коротким движением, – осколки, выплюнутые без значения или цели. Ее поведение внушало тревогу. Она оставалась глубоко внутри себя, где ей было тепло и уютно, изолированная от всего на свете, в некоем единении со своим Богом, в то время как ее голос становился все громче, а тело сотрясалось, будто они были полностью независимы от нее.