Наконец Девон добрался до кают экипажа — настоящего лабиринта соединенных между собой тоннелей, которые начинались одинаковыми дверьми с иероглифами на жестяных табличках. Густой запах гнили висел в воздухе, словно экипаж до сих пор пребывал в своих каютах. Хашеттские стражники спали за дверями временной камеры и сотрясали стены храпом, словно воздушные корабли. Отравитель пнул толстого дикаря, который вздрогнул спросонья и вытер с бороды слюни.

— Вы должны за ними следить.

— Бара сахбел! — выкрикнул дикарь. — Плевать мне на твои приказы. — Он с трудом поднялся, пыхтя и сопя. — Ты не войдешь к пленникам без шамана.

— Отлично. Приведи его.

Стражник хотел было поспорить, но потом проворчал что-то на непонятном диалекте и, полусонный, поплелся прочь. Не теряя времени, Девон проскользнул в каюту.

От запаха даже глаза заслезились. Обнаженная фигура пресвитера с закрытыми глазами свернулась калачиком в дальнем углу. Обломки трости валялись тут же на полу. Казалось, что лишенная мышц и плоти кожа, словно тряпка, повисла на скелете. Синяки покрывали каждый дюйм его тела. Но Девон заметил, как слабо поднялась и опустилась грудь, как вздрогнули вымазанные в чернилах пальцы. Старик все еще жив.

— Скоро тронемся в путь, — сказал Девон, усевшись на перевернутую корзину рядом с Сайпсом.

Пресвитер не шевельнулся.

— Надежды на спасение больше нет, Сайпс. Больше нет надобности скрывать правду. — Отравитель замолчал, а потом проговорил шепотом: — Твой бог задумал восстание, правильно? Но Ульсис немного отличается от того, во что ваша Церковь заставляла нас всех верить. Потому-то ты так и боишься.

— Я хотел защитить их, — ответил старик слабым голосом. — Я хотел освободить Дипгейт от цепей.

— Единственный способ — это перерезать их.

— Нет. Неправда, Девон. Даже в скованном цепями городе жизнь процветает. Как ты этого не видишь?

Девон вздохнул.

— Когда-то я уже говорил, что я — единственный живой человек во всем Дипгейте. Я хотел сказать, что все остальные живут и кормятся только для того, чтобы отдать свою кровь ненасытной бездне. Это не жизнь. Это голод, такой же бездумный, как яд или болезнь. Но я ошибался, считая себя единственным. Ты и я словно вершины двух пирамид, Сайпс. Религии и науки. Под нами нет ничего, кроме щелкающих ртов. В тебе тоже есть жизнь, старик.

— Не могу принять такой комплимент. Ты слишком высокомерен. К тому же безумен.

Девон улыбнулся.

— Как я могу облегчить твои страдания?

— Никак. Боль — слишком малая расплата зато, что я сделал. Если я умру, и то будет хоть какое-то утешение.

— Мученичество, Сайпс, тебе не к лицу.

— Если я и мученик, то это заслуга моей совести, а не моего бога.

— Не вижу разницы.

На некоторое время в камере установилась тишина, которую нарушил Девон.

— Расскажи мне про Ульсиса. Кто он на самом деле?

— Он сын Айен! Бог! — Кашель прервал речь старика.

— Хорошо. — Девон поднял руку. — Давай не будем спорить по вопросам семантики. Мне порой кажется, что мы с тобой смотрим на одни и те же вещи с разных сторон подзорной трубы. Наше восприятие разнится, но сам предмет никогда не меняется.

Сайпс хрипло втянул воздух.

— Ульсис, — ответил он, — пожирает души мертвых и оставляет их пустыми.