— Смерть ему! Смерть! — кричали они, хлопая палачу.

Тот подошел к Альмару. Встал с правого бока. Потом клещами вырвал кусок плоти из его бедра и руки. Тело вздрогнуло, полилась кровь, но Альмар не издал ни малейшего звука. Даже не моргнул глазом.

Палач замер рядом с ним. Такого ему еще не доводилось видеть. Во время этой предварительной экзекуции перед четвертованием приговоренные кричали сильнее всего. Потому что боль была невыносима, но еще и потому что у них оставались силы. Альмар же не чувствовал ничего.

Палач покачал головой и обошел жертву с другой стороны. Пытка повторилась. Бедро, рука. Теперь из четырех конечностей была вырвана плоть. Можно начинать четвертование.

Он отступил назад. Толпа неистовствовала. Теперь уже трудно было понять, были то крики ненависти или к ним уже примешивались вопли ужаса при виде брызнувшей крови, которая ручьем лила из раненых рук и ног.

Палач поднял руку, помощники сели на лошадей и стали тянуть в разные стороны. Четыре веревки натянулись, затрещали мышцы. Глаза Альмара были по-прежнему широко открыты, и даже казалось, что он улыбается.

Лошади стали выбиваться из сил. Мышцы не поддавались. Плоть кое-где разрывалась, но в остальных местах держалась крепко. Внезапно одна из рук оторвалась. Упала наземь, и лошадь протащила ее за собой. И на этот раз толпа взвыла уже от ужаса.

Палач, видя, что три другие лошади не справляются, схватил из телеги большой топор, подошел к изуродованному телу Казна и принялся лихо рубить одну за другой оставшиеся конечности.

Наконец, лошади довершили четвертование. Мускулы лопнули и кости треснули одновременно. Окровавленный торс Альмара Каэна, который больше ничто не удерживало, перевернулся и тяжело рухнул на землю.

Его глаза были по-прежнему открыты.

Трудно было узнать человеческое тело в этом окровавленном обрубке с лохмотьями плоти, но глаза, глаза были по-прежнему полны жизни! Внезапно, словно осознав, какой ужас свершился у нее на глазах, толпа стихла. Смолкли крики. Опустились кулаки. Кто-то даже заплакал, не сумев удержаться.

— Никогда больше не желаю при этом присутствовать, — пробормотал Бёли с трибуны, не совсем понимая, говорит ли он про себя или вслух. — Никогда больше.

Хенон положил руку ему на плечо:

— Однако будущему королю следует привыкать к подобному зрелищу.

Бёли покачал головой. Он не хотел говорить. Не хотел снова спорить со старым друидом.

— Ну же, Бёли, это всего лишь смерть, — продолжал Хенон со вздохом. — Конечно, не самая изящная, но это только смерть. Завтра, когда Харкур будет у ворот Провиденции, мы увидим их тысячи.

— Вы думаете, Харкур нападет? — спросил Бёли, опуская глаза, чтобы не смотреть на площадь.

— А вы в этом сомневаетесь? Подумайте! Само собой, они воспользуются нашим междуцарствием. Потому-то вы и должны как можно скорее избрать нового короля.

Хенон, улыбаясь, встал, прошел позади Бёли, хлопнул его по плечу и величественным шагом удалился с трибуны.

Средь бела дня, пока друзья помогали восстанавливать и по-новому обустраивать город, Алеа спустилась в подземелье замка.

Маленькая винтовая лестница уходила под башню и крепостной вал так глубоко, что каменные стены были ледяными и влажными. Алеа спускалась по ступенькам, стараясь не поскользнуться, в руке она держала факел.

Затхлый воздух и темнота напомнили ей тюрьму в Риа, куда ее бросил граф Харкура. Те малоприятные ощущения, которые испытываешь, когда вынужден находиться в заточении под землей. И ей казалось недостойным подвергать харкурского генерала такому же наказанию, хотя в этом была бы забавная насмешка судьбы. Во всяком случае, не такой пример хотела она подать Гаэлии.