Пожалуйста, не рассказывай о маленьком Тедди отцу. Представляю, что он может предпринять, если узнает о мальчике.

Возможно, в Кардиффе ты найдешь ответы на многие вопросы. Обязательно прочти адресованную маме записку. Она многое объясняет.

Твой брат

Потрясенный, Вильям провел ладонью по лицу и ничуть не удивился, обнаружив на собственных щеках слезы. У Леонарда есть сын! — вновь и вновь повторял он себе. Ребенок, которого бедняге так и не довелось увидеть. Как же запутана и сложна эта жизнь!

Осторожно открепив письмо брата и бережно отложив его на пассажирское сиденье, он взглянул на то, что лежало под ним, — на пожелтевшую фотографию. Изображенная на ней привлекательная молодая женщина была их с Лео матерью. На Лауре красовалось облегающее фигуру длинное платье. Ее грудь украшала широкая лента с надписью «Участница Кардиффского музыкального фестиваля». Рядом с ней стоял высокий широкоплечий мужчина. Он ослепительно улыбался, глядя в камеру, и прижимал к себе красавицу Лауру.

Вильям открепил фотографию, перевернул ее и прочел надпись:

«Участница Кардиффского музыкального фестиваля Лаура Доусон и король регби Эмет Симмонс».

Записка, адресованная миссис Доусон, состояла всего лишь из одного абзаца.

Лаура,

я очень расстроился, узнав, что у тебя возникла проблема, но ведь с самого начала наших отношений мы условились, что они будут непродолжительными. Наверное, я не говорил тебе этого, но у меня есть семья. Уверен, что от ребенка ты как можно быстрее избавишься.

Вне себя от волнения, Вильям несколько раз перечитал записку. Потом рассмотрел дату, указанную на почтовом штемпеле конверта, присоединенного к письму скрепкой. И смачно выругался. Записка была отправлена из Кардиффа в Суонси за шесть месяцев до его появления на свет.

Так, значит, я вовсе не сын Леонарда Гринуэя, человека, который всегда вызывал во мне раздражение и ненависть?! — подумал он, стискивая зубы. Я — чадо другого мерзавца! И никогда не был нужен ни первому, ни второму!

В отчаянии он смял старое письмо вместе с конвертом. И просидел, пялясь в пустоту, мучительные полчаса, показавшиеся ему настоящей вечностью.

А очнувшись, почувствовал, что страстно желает узнать о своем происхождении как можно больше.

Дороти Дженнингс вышла на крыльцо вслед за четырехлетним сыном и заперла дверь старого двухэтажного дома, расположенного в предместье уэльской столицы.

Ехать сегодня в город ей страшно не хотелось, но дела, которые требовалось уладить, не терпели отлагательства.

Тедди, причесанный и наряженный в новый трикотажный костюм, взял Дороти за руку и зашагал вместе с ней вниз по ступеням крыльца.

— А ты купишь мне мороженое, мам? Я ведь хорошо себя веду, — произнес он, наполняя звонким голоском свежий утренний воздух, пропитанный благоуханием цветов и запахом моря.

У Дороти не было ни малейшего желания идти в кафе — праздновать сегодня было нечего. Но отказать сыну в столь скромной просьбе она не могла.

— Конечно, солнышко! Я куплю тебе мороженое. В последнее время ты действительно очень хорошо себя ведешь.

Вчера вечером Тедди вернулся с прогулки в относительно чистой одежде. Для него — ребенка энергичного и любознательного — это было поистине достижением.

Усадив мальчика на заднее сиденье видавшего виды семейного микроавтобуса, Дороти обошла его спереди и открыла дверцу.

На дворе стояла поздняя весна, и было уже настолько тепло, что высокий лоб Дороти тут же увлажнился от пота. Сегодня ей как никогда раньше хотелось выглядеть свежей, спокойной и уверенной в себе. Перед мистером Брэнагом в банке она намеревалась предстать именно такой, а отнюдь не запыхавшейся, потной и раскрасневшейся.