— Шибче перебирай ногами! Что валандаешься! Сейчас я тебе разожгу… жаровню!.. Ты у меня узнаешь… как ножи с кухни воровать!..

Скрежещет замок. Ее вталкивают в карцер. Ледяной мрак цепкими липкими руками обхватывает ее. Голая лампа сиротливо висит под потолком. Волчий глаз. Так горит волчий глаз в седой заснеженной степи. Волк голодный, он хочет есть, а еды нет. Кто тебе в роскошной жадной Эроп даст еды, степной ты волк?..

Она села на железную скамью — койки в карцере не полагалось — и сидела на краю скамьи с закрытыми глазами до тех пор, пока надсмотрщик, отдуваясь, не приволок из кухни тяжелую жаровню на четырех изогнутых ржавых ногах.

В жаровне тлели угли. Мадлен раскрыла глаза и поглядела внутрь. Красиво мерцают. Вспыхивают. Переливаются то красным, то голубым. Будто набросана груда самоцветов, и кто-то невидимый помешивает их кукольной кочергой.

Надсмотрщик достал из кармана перочинный нож и поворошил тлеющие угли.

Они вспыхнули внезапно и победно.

— Будет тепло, — насмешливо кинул он. — Как в Раю. Карцер Раем покажется. Святая ночка, а?..

Он окинул Мадлен жадным и сожалеющим взглядом — праздничное кушанье, увы, принадлежало другому — и двинулся к двери. Мадлен протянула руку и схватила его за полу пиджака.

— Эй, — сказала она весело. — Погоди.

— Что тебе еще?

Он обернулся и увидел.

Она лежала на железной скамье, раздвинув ноги и приподняв подол платья. Надсмотрщику бросились в глаза ее кружевные батистовые трусы. Где она похитила кружева и батист?.. Надо будет донести кастелянше, подумал он смутно, в то время как глаза его воровато блуждали по голому животу, по разметавшимся по черному железу золотым кудрям, по исподу раздвинутых, будто выточенных из слоновой кости бедер; Мадлен оттянула большим пальцем ширинку трусов, и надсмотрщик, покрываясь испариной, видел, как вьется и горит тайное золотое руно, как медленно и темно, розовея, раскрываются створки женской раковины, заставляя его крючиться и содрогаться в муке неутоления. Мадлен, не отрывая взгляда от него, засунула палец в рот, облизала его и медленно погрузила в раскрытую влажную щель, тяжело дыша. Из-под полуприкрытых век в надсмотрщика, поглупевшего вмиг от вожделения, мерцал тусклый, мрачный огонь.

— Ты так хочешь меня?.. — выбормотал он, пятясь.

Мадлен ничего не отвечала. Продолжала оттягивать трусы. Кружева сползали талым снегом, обнажая золотой треугольник исподних волос.

— Но, но!.. — закричал он на нее, как на лошадь. — Не балуй!.. Ишь чего удумала!.. Господину Воспитателю скажу…

Она молчала. Палец погрузился в раковину целиком; тонула рука.

Другой рукой она сделала призывный жест: иди.

Надсмотрщик, дрожа и труся, приблизился к железной скамье.

Она сдернула с себя кружево и бросила в угол каморы.

Все произошло быстрее ураганного порыва. Нутро извергает крик; пахнет перегаром; чужое тело, пронзившее ее плоть, подвыпило в праздник, выкрало чистый спирт из кастеляншиной каптерки. Ну, все?.. Да, это все. И это — все? Сон, ты слишком быстро кончился.