— Я пошел, — бросает он женщине, но, наверно, адресуется это и мне.

— Надень фуражку!

— Не надо, я так…

— Надень, тебе говорят! Простудишься!

— Извините, кто вы? — спрашиваю.

Осторожный, испуганный взгляд бродячей кошки. Такие большим крюком обходят все, что хоть отдаленно грозит неприятностями, а у него неприятности уже, видно, были, и не раз.

— Я ее муж.

— Вы здесь живете?

— Покажи мои документы, я побежал, — он решил исчезнуть со сцены с ломтем хлеба в правой руке и фуражкой в левой. — Сейчас придет машина с раствором.

— Пройдите в комнату.

Действительно, цветной телевизор — я не ошибся. «Горизонт-723».

— Алексис Грунский является ответственным квартиросъемщиком этой квартиры. Кроме него, здесь проживают его дочь и внучка. — Пересказываю то, что прочел в карточке домоуправления.

— Дочь — это я… — женщина заметно волнуется, уголки рта дергаются, вот-вот расплачется. — Чего он хочет? И вообще — откуда вы? Из исполкома?

— Я из милиции.

— Он хочет вернуться сюда жить? Я не впущу его, пока не отдаст те триста рублей, которые получил от нас, и квартплату… Пусть немного, но все же деньги. С годами накопилось… За все те годы, что мы платили за все вдвоем с матерью, он копейки в дом не принес… Приходил пьяный, валился спать не раздеваясь, а по ночам вставал жрать! Мать пыталась прятать еду, но разве спрячешь от такого — находил, сжирал все до крошки. Когда я была маленькой, залезала под одеяло и плакала, потому что знала — завтра опять весь день впроголодь… — У женщины вдруг полились слезы. Она открывает шкаф и, порывшись по полкам, наконец вытаскивает папочку, в которой, должно быть, хранит разные документы, и протягивает мне тетрадный листок в клетку, аккуратно обрезанный по краям.

«Данной распиской я, Алексис Леопольдович Грунский, подтверждаю, что действительно получил от своей дочери 300 (триста) рублей, обязуюсь оставить ей квартиру и никогда сюда не приходить, 16 мая 1980 года».

Жест, с каким она мне протянула листок, свидетельствует о том, что она думает, будто листок действительно имеет юридическую силу.

— Так и не приходил больше?

— Он не знал, что я выхожу замуж.

— Вы мне не ответили.

— Пришел осенью, когда уже похолодало, и обещал деньги отдать. Так я и поверила! Где он их возьмет! У него никогда таких денег и в помине не было.

— Пожалуйста, постарайтесь вспомнить, когда это было.

— Осенью. Может, в октябре или ноябре. Уже было холодно.

— В этом году?

— Нет, в позапрошлом, в восьмидесятом. Деньги он получил весной — мне тогда пришлось залезть в долги, — а осенью снова хотел сесть на шею. Но ничего не вышло: у меня тогда уже был защитник — муж. Он работает на стройке. Официально мы, правда, не зарегистрировались, но это совсем другой вопрос.

Если бы меня это хоть чуть-чуть интересовало, я очень быстро мог бы узнать от нее о маленьких бытовых хитростях, из-за которых брак не оформили печатями и подписями: муж наверняка прописан в общежитии и ждет, когда ему дадут хотя бы комнату в коммунальной квартире. Получив ее и зарегистрировав брак, комнату и эту квартиру они поменяют на отдельную трехкомнатную с частичными удобствами, а если повезет, то и на трехкомнатную со всеми удобствами в каком-нибудь районе новостроек.

С улицы в кухню заходит длинноногая девчонка, которую я видел на качелях во дворе.