— Значит, с чем-то другим они были?

Перед встречей Рита успела прогуляться по школе, почувствовать общую атмосферу. Армейских порядков тут не было, но присутствие «золотой молодежи» чувствовалось. Дети богатых родителей, наглые, надменные и недоверчивые по умолчанию. Такие новичка принимают долго, и ему нужно постараться, чтобы получить их симпатию.

Вот только Даниэль не старался.

— Он был… независимой личностью, — чувствовалось, что директор осторожно подбирает слова. — Он не нарушал правила слишком откровенно, но если что-то ему не нравилось — заявлял об этом прямо, не думая о вежливости. А не понравиться ему могло все что угодно! Как учитель с ним общается, как ведет урок, что говорит… Мы пытались беседовать с Иваном — и я, и мои заместители. Бесполезно. Он слушал нас внимательно, не перечил, но я по его глазам видела, что ему все равно. Выводов он не делал, шел в класс и все начиналось по новой.

— А какие отношения у него были с другими учениками?

— В целом — ровные. Я бы сказала, что он соблюдает нейтралитет, если это вообще применимо к студентам. Большую часть времени он держался один. Но ведь дети есть дети, тут свои традиции! Несколько раз другие студенты пытались провести нечто вроде ритуала инициации по отношению к Ивану. Добром это не заканчивалось.

Как оказалось, провоцировать Даниэля, пусть даже детскими розыгрышами, было опасно. Одноклассники попытались обсыпать его цветной краской — а потом двоих мальчишек увезли в больницу с отравлением этой краской. Придя в себя, они так и не смогли объяснить врачам и родителям, зачем начали ее есть и почему в таком количестве. Когда главная красавица класса попыталась пригласить его на ложное свидание, она же пробежала перед всеми классами без одежды, а потом оказалась в клинике с нервным срывом. Отец обиженного одноклассника попытался поговорить с Даниэлем — но на следующее собрание явился уже со сломанной рукой.

Таких случаев было много, они накапливались. Даниэль был спокоен, когда его никто не трогал. Но стоило появиться вызову — и молодой человек отвечал с неадекватной силой.

— Дело было даже не в том, что он делает, — вздохнула директор. — Тут его можно было в чем-то понять: его спровоцировали, он ответил. Нет, весь вопрос в том, как он это делал. Я видела записи такой расправы несколько раз… Ивану доставляло удовольствие издеваться над людьми, он радовался, глядя, как они выполняют его приказы. Казалось, что каждая провокация не расстраивает его, а наоборот… восторгает возможностью быть безжалостным.

— Да уж, милый мальчик… Вы не пробовали его отчислить?

— А за что? Учился он великолепно, первым на рожон не лез, те, кто пострадали от его рук, никогда не жаловались, мы лишь догадывались, что с ними произошло.

— Но у вас же, как вы говорите, были записи, — напомнила Рита.

— Да, и был момент, когда я завела с руководством школы разговор о том, чтобы убрать Ивана. Но мне довольно жестко дали понять, что это невозможно. Не знаю, почему, но, скорее всего, это связано с его родителями. Тут нет простых детей из простых семей, но даже на их фоне Иван был особенным.

Рита сильно сомневалась, что родители имеют к этому отношение… что у Даниэля они вообще были! Если он действительно являлся Оператором, то его послали сюда не школьных хулиганов гонять и не с отличниц спесь сбивать. Но зачем тогда? Операторы — циничные практики, свое время они посвящают лишь тому, что считают достойной мишенью.