|
Но то был кратчайший миг mât de débarquement. Саудади! Само имя, как колокол, бьет по нервам и возвращает к подлинной своей, приятно сложной сути! Поднявшись спозаранку в отправной точке, на новую планету они прибыли ночью, эта моментальная неощутимая перемена их веселила и смущала одновременно, вселяя предвкушение дивной новизны сего мира. Желая это отпраздновать и признать триумф несогласованности над обычным распорядком, они широким жестом бросали деньги в розовое, как лососина, шелковое нутро старого, странного, громоздкого футляра. Иногда ветер взметал банкноты вокруг Эдит вихрем конфетти, а та играла и играла: «Я – это ты», «Мотель Милонгерос», убыстренную версию «Венди дель Муэрте», которую разучила в пилотском баре на Пумаль-Верде. Если честно, она понятия не имела, зачем сюда явилась. Ей было сорок два. Темноволосая широкобедрая плотная женщина, не в силах позволить себе стать той, кем мечтала сделаться в одиннадцать и чей задорный румянец сейчас проступал на ее оливковой коже. Она сфокусировалась, став одной из тех, о ком говорят: «Не вини Эдит. Эдит сама знает, что ей нужно».
Поток рикш усох, и, почувствовав, что на сегодня довольно, Эдит собрала деньги, упаковала инструмент и вдруг содрогнулась под старым мареновым шерстяным пальто. – Ветра памяти, – ошибочно процитировала она, – тронули угол моей кельи. По крайней мере, отсюда по закоулкам недалеко до бара «Мир сегодняшний», где светится единственное желтое окошко и уже ни души. Эдит сложила стульчик и пересчитала деньги. Она собрала больше ожидаемого, но меньше, чем представила себе при виде этих богачек в медовых шубках, с макияжем от «Гарварда и Пикосекунды», с дизайнерскими чемоданами «Никки Ривера» из кожи инопланетных зверей. – Можно мне бутылку «Блэк Харт»? – попросила она бармена, но тут же уточнила: – А впрочем, отчего бы мне и самой не выпить. – Ты сегодня гуляешь, – заметил бармен. Потом она спросила, не кажется ли слишком старой для умных татушек. Еще позже, не запомнив его ответа, обнаружила себя на тротуаре перед ателье Дяди Зипа в двух дверях ниже по улице. Дядя Зип, закройщик геномов, оказался своим собственным хитом. Много лет назад он таинственно исчез в червоточине радиоисточника RX-1, но его ателье, а то и по два-три на планету, до сих пор работали по всему гало. Внутри на стуле, потея от энергичных движений, сидел сам Дядя Зип, толстый клон, похожий на матроса, и, следуя примеру исходного портняжки, покровителя аккордеонистов, играл ночь напролет. Выкройки у него были самоновейшие. Он кроил для ЗВК, для знаменитостей и обычных людей; поговаривали, что и для чужаков тоже. Он был сам себе народ, он обитал везде, вплоть до Ядра. Если на Пляже осталось место для религии, то Дядя Зип мог считаться ее теологом, ибо показывал, как надо меняться и двигаться вперед, презрев штрафы силы тяжести и старомодные обличья. Дядя Зип был вежлив со всеми клиентами и позволял тоскующим прохожим вроде Эдит подолгу глазеть на тысячи новых возможностей, представленных рекламными голограммами витрины, прекраснее новогодних тортов или древних поздравительных открыток, сияющие истинными цветами овода или ядовитой жабы. Ну куда без них! Можно стать Одри Хэпберн из «Римских каникул», восседать принцессой на коленях у Грегори Пека и носить его халаты. Можно стать принцессой Дианой и распевать бронкским соловьем на роковом благотворительном обеде Кеннеди в полупрозрачном платье от Givenchy. Можно исчезнуть из собственной жизни, словно тебя никогда и на свете не было: это в случае, если тебя облагодетельствовали ДНК, наугад стыренной у кого-нибудь из узников орбитальной тюрьмы у Сердца Карла. Можно заделаться наполовину чужаком или, как судачили, полной свиньей. Можно нанести себе самую дешевую умную татуировку (известную как «Пятнадцатидолларовый орел») или обзавестись нейронными выкройками, достаточно сложными и убедительными для должности менеджера в секс-индустрии экономики Радиозалива. |
