– Ну и как тебе? – спросила она. – Хорошо я поработала?

Лив не знала, что ответить. Близилось Рождество. Спускалась тьма. На следующий день перед нею откроется новая жизнь – жизнь ракетной наездницы, доставляющей грузы в посылках без обратного адреса в неизвестные дотоле порты на планетах, о которых она прежде и краем уха не слыхала. Когда Лив впервые вернулась в «Le Tango du Chat», а произошло это несколькими неделями ранее, она готовила себя к переменам, но в то же время нервничала, не зная, что обнаружит там. Войдя внутрь, она ощутила, как сжимаются и скрываются в мгновение ока, подобно теоретическим измерениям выученной некогда космологии, десять лет ее жизни. Такова уж она, жизнь. Одно-единственное мгновение растягивается в вечность, а потом тебя из него выдергивают. Двигаясь вперед, время растягивало клееподобную субстанцию, которая ее здесь фиксировала, – вплоть до катастрофического разрыва. Ты-уловленная и ты-нынешняя – разные люди, ты-нынешняя и ты-прежняя – тоже; и самое безжалостное в этом, как открылось Лив, было то, что отличия между ними не кардинальны. Взвешивая про себя эти мысли, она услышала свой голос:

– Кажется, ты поработала очень успешно.

– Я же тебе обещала, что не буду сентиментальничать, – сказала Эдит и выставила Лив еще одну порцию.

К ним присоединились Ирэн с Толстяком Антуаном, рискнувшие впервые посетить «Le Tango». Ирэн полагала, что кто угодно испытает смешанные чувства, возвратясь на так хорошо знакомое место. Она вынуждена была признать, что уже плохо помнит, как именно выглядел бар «Белая кошка, черный кот» в те дни; впрочем, в ее памяти он останется навсегда, в той или иной форме, смешанный с частью жизни, отвергнуть которую ее сердце бессильно. Толстяк поозирался, потирая шею, а потом ушел резаться с барменом Никки в «трехчленного Хьюи», так что трудно было сказать, какого он мнения о редизайне. Опустилась тьма. Пропустив еще несколько стаканчиков, они втроем отбыли на Карвер-Филд. Провожая Лив Хюлу до дверей, Эдит выразила сожаление, что идея такой удачной инвестиции не пришла ей в голову раньше.

– Но я все равно не представляла, как медленно она будет окупаться, даже сейчас.

Когда они удалились по улице, перекрикиваясь: «Смотри, какой снег!» – она взяла свой любимый на то время инструмент – старенький диатонический аккордеон опалесцирующего синевато-мятного цвета, с тремя рядами клавиш и выступающими мехами, при растяжении обнажавшими символ туза червей или, быть может, завлекательно раскрытого влагалища, – и на пробу сыграла несколько аккордов. Результат ее, кажется, не удовлетворил. Она отказалась от новой выпивки. Вытащила один из дневников Эмиля, которые всегда держала при себе, и стала его перелистывать. В пятом часу вечера явилась высокая женщина и села за столик у дверей.

Светлые волосы женщины были коротко острижены, и во всех движениях ее сквозила бесстрашная уверенность, достигаемая лишь основательной перекройкой. По ее предплечью неслись стайки данных, на вид как азиатские иероглифы. Она приехала в припаркованном теперь рядом с баром розовом «кадиллаке» 1952 года выпуска. Ее все знали как детектива организации, именуемой обычно Полиция Зоны, и завсегдатайку «Le Tango». Она частенько наведывалась и на подпольные бои. У нее был нюх на таланты и их выкройку. Она знала жизнь Стрэйнта. Приезжала рано и задерживалась допоздна. Ее заказ: двойной «Блэк Харт», чтоб аж заколбасило. Она оглядывала посетителей с таким видом, словно те ее одновременно забавляли и удивляли в равной степени. Тем вечером она послала бармену Никки усмешку, обещавшую скорое свидание с ним, и кивнула Эдит Бонавентуре.

– Интересная книжка? – поинтересовалась она. – Вы ее все время читаете.