– Заканчивайте, – велела она бойцам Зачистки.

Она вернулась к себе в офис, в верхнюю часть города, на перекресток Юнимент и По. Там она запустила запись с нанокамер, погрузившись в следующую крупную загадку своей карьеры.

Запись была безупречно дотошная, скомпилированная исчезнувшим сыщиком и спроецированная на стены его теневыми операторами и ясности не прибавляла. Год после смерти жены Эшманн провел за расследованием убийств Неонового Сердца. Все детали попали в запись. Результат нулевой. Он наблюдал, он задавал вопросы и разнюхивал имена, он проходил в ворота некорпоративного порта, где пахло деньгами и жестокостью. Он слонялся от бара к бару. («Рано или поздно, – говорил он камерам с проказливой улыбкой, которую сотрудники понемногу наловчились узнавать, – все смельчаки увидят небо через решетку».) Он приезжал на работу каждое утро и уезжал вечером – за рулем розового «кадиллака» 1952 года выпуска. Он сидел в кабинете, закинув ноги на зеленую оловянную столешницу, и писал письма – женщинам и Приме. Убил ли он ее? Был ли он Тату-Убийцей? Ассистентке стало ясно, что он в действительности и сам не знал этого, – во всяком случае, не в большей степени, чем она. Он знал только, что Саудади от него этого требует: исполнять функции сыщика и строить какие-то планы. В тот год, и в каждый следующий, он словно бы собирал себя заново по кусочкам, не в нечто новое, но и не в полное подобие себя прежнего. Чувство вины его восходило к моменту смерти Примы. Однако чувство разрыва с самим собой преследовало Эшманна еще с тех пор, как он на ней женился. Ассистентка вспоминала, как он говорил: «Все преступления суть преступления против непрерывности – непрерывности жизни, непрерывности обладания, системной цельности».

Она вздохнула.

– Выключить, – скомандовала она.

Полночь еще не настала. Еще рано отправляться на бакоферму, что на Си-стрит. Жалюзи на окнах участка были опущены, и через них пробивались эрратически пульсирующие полоски неонового света, розовые и ядовито-голубые, поразительно насыщенные. Мебель пахла аутентичным лаком. Ассистентка постоянно о чем-то общалась по своей линии, или же к ней подплывали теневые операторы, нашептывая:

– Дорогая, ты только вот это подпиши, пожалуйста.

Или кучковались перед ее столом, как стайка летучих мышей, сновали над разбросанными в беспорядке бумагами в полосках неонового света, надеясь, что она их заметит. По ее предплечью бежали потоки данных. Теперь кабинет принадлежал ей. У нее крупный побег. У нее свои дела. Можно позволить себе часик отдыха перед следующим решением. И после этого еще часик. Но она не устала, да и не знала, чем до той минуты заняться. Снаружи одинокая растерянная блондинка в коротком белом коктейльном платье без рукавов рассеянно улыбалась опустевшей улице, держа в руке пару туфель, а влажный ветер гонял по перекрестку обрывки мусора.

– Бля-а! – молвила она пятью минутами позже – голосом призрака, через корабельные динамики. – Работает!

– Это уже кое-что, – согласился Антуан.

Они мгновение глазели в пространство, затем, застигнутые изумлением, друг на друга. Космос! Проверка инфраструктуры подтвердила первоначальные догадки.

– Это корыто реально работает!

Устрашенные и взбудораженные, слегка рассерженные, но обнадеженные собственным профессионализмом, они поспешили обратно. Ирэн-Мона, в розовых колготках, бледная, но счастливая, освежала макияж в ожидании их возвращения; блестящий красный несессерчик Антуану был уже знаком.

– И как же оно работает? – требовательно вопросила она. В продолжение испытаний, призналась Ирэн, она сидела в админском кафетерии за мороженым «Белый свет», не осмеливаясь даже взглянуть на стартовую площадку.