Эдит отключилась, закрыв глаза, а когда открыла снова, зрение ее приспособилось к полумраку. Первое, что она увидела, был свет, омывающий, подобно воде, черные полки, пускающий зайчиков по бутылкам за барной стойкой, сочащийся по беленой стене, которая вопреки усилиям хозяйки оставалась желтой. Увидела она также столики разной высоты на хромированных ножках, с покорябанными мраморными столешницами, а наверху, в углах потолка, паутинообразную массу теневых операторов. Увидела мокрую тряпку на цинковой пластине барной стойки. В баре было двое или трое посетителей, но их Эдит с легкостью могла игнорировать, зная, что в этот час «Белая кошка, черный кот» обычно пустует: слишком поздно обедать, слишком рано надираться. Подойдя к окну, она посмотрела вверх-вниз по Стрэйнт-стрит, на миг вообразив улицу частью нового Глоуб-Тауна, представив, как, открой Эдит здесь свое дело, сюда потянется бизнес-клиентура если не на весь вечер, то хотя бы не из праздного любопытства. Впрочем, она не могла быть в том уверена. От бара она хотела не этого. И тем не менее сказала:

– Знаешь, что я вижу в этом месте?

– Что?

– Пока ничего. Но музыку слышу. Слышу.

– Тебе налить? – спросила Лив.

Эдит сказала, что да, налить рому.

– И так, чтоб заколбасило.

Она быстро выпила половину порции и перегнулась через барную стойку.

– Ты же в любой момент, – почувствовала она потребность заметить, – могла попросить, чтобы теневые операторы расчистили для тебя эти стены.

– Это бы выглядело недостаточно аутентично.

– Я не стану так сентиментальничать, – пообещала ей Эдит.

Женщины глядели друг на друга, и каждая взвешивала в уме последствия избранной формы разговора. Потом Лив сказала:

– Может, ты меня не помнишь. Но я помню, что ты тут раньше бывала.

Ответа не последовало.

– Мне жаль, – добавила она настойчиво, – что между вами с Виком так все вышло.

– Я о нем не думаю, – предостерегающим тоном заметила Эдит.

Они еще минут пять перекидывались репликами в той же манере; сверху спустился парень, которого Лив подцепила на пляже, и несмело улыбнулся Эдит.

– Приветик, – сказал он.

Налив себе стакан воды из-под крана, он обнял Лив, жадно выпил и побрел к дверям, где уличное освещение выгодно подчеркнуло его ноги в льняных шортах до колен. Лив смешала еще коктейли. Затем Эдит спросила, сколько Лив хочет за бар, и Лив ответила, добавив:

– Там наверху жилая комната с удобствами. Но сантехника пока не доделана.

– Думаю, что мы договоримся, – сказала Эдит, поразмыслив.

– Перебирайся сюда, когда посчитаешь нужным.

– И еще одно, – уточнила Эдит, – этот парнишка входит в цену?

Они рассмеялись, Эдит отсчитала деньги в цинковую кассу и вышла, и так вот оно получилось. Десять минут спустя дочь Эмиля Бонавентуры, новоиспеченная владелица недвижимости без особых на то планов, способных ограничить ее обостренное восприятие, оказалась в том конце Стрэйнт-стрит, что граничил с Зоной. Там она стояла довольно долго, глядя, как краснеет солнечный свет – любому известно, что это мера скорости удаления объектов, – и думая про Эмиля. Она впервые сюда явилась. Она испытывала ревность и была озадачена. Значит, вот каков был предмет его многолетних услад: приключения в заброшенных домах и заводских зданиях, среди куч мусора, сохранявших примерные очертания улиц, точно после бомбежки в войну; ржавые дорожные знаки, словно сигналы подсознания; акры пустого бетона, уходящие в туман, к атмосферным линзам и прочим оптическим иллюзиям. Тут много чего происходило, но трудно было уразуметь что.