– Ибо, – любила пояснять Эдит, – такой звездой была и я в свое время.

Дважды в неделю она выходила на сцену сыграть образцы музыки танго набившейся в клуб толпе, разбавляя стандартные композиции забавными и маргинальными вставками, демонстрируя силу и глубину своей техники. Некоторые вставки обретали собственную популярность – взять, к примеру, «Линди под чарами Альцины», на самом деле это была полька для инструмента возрастом пять миллионов лет, и никто толком не знал, как на нем играть. Тускнеющие рекламные объявления она собрала со всего гало и послала кружить по залу, снабдив новостными заметками о своих выступлениях двадцатилетней давности, но, невзирая на все эти старания, ее никто не вспоминал. А вот ее нынешние перформансы воспринимались как нечто новое и свежее. Для Эдит это значило мало, ей хватало и возможности переоткрыть себя. Она стояла ослепленная софитами, затянутая в ремешки и корсеты, осыпанная конфетти, с густым слоем макияжа на лице, в костюме слишком тесном для ее фигуры и выбранном тем вечером, возможно, под ковбойскую тему; ей трудно было отличить себя от тринадцатилетней Девчонки с Аккордеоном на голограмме. Инструмент снова начинал ее тяготить, и создавалось впечатление, что он вот-вот проскользнет у нее по талии и накренится за спину. Она разучивала новые партии на аккордеоне.

Эдит занималась тут всем, но за барной стойкой не стояла. На эту роль она наняла парня с пляжа, с которым Лив некогда провела ночь; оказалось, что тот предпочитает называть себя Никки Ривера, в честь премиального бренда чемоданов. Решение это оправдало себя. Никки без лишнего шума заботился о бизнесе. Он починил умывальник. Его навыки общения с людьми помогли повысить выручку. Он помогал и с новыми номерами программы: Эдит подбирала себе музыкантов со всего города по его советам. Спустя несколько месяцев в баре уже было не протолкнуться каждый вечер.

Танго оказалось посетителям в новинку, немало увеличивая их самооценку: они ведь так быстро обучались, когда надо веселиться, а когда восторгаться. Отличительной чертой бара стали дорогие коктейли, привлекавшие девушек в медовых шубках; нижнее белье у них, по заверениям Никки, было от Уэст. Толпа набивалась разношерстная, и, рассчитывай Эдит как-то цивилизовать улицу открытием нового заведения, усилия эти явно пропали бы втуне. Однако ее инвестиции в свое дело привели к тому, что заведение прославилось далеко за пределами не только Стрэйнта, но и города Саудади, а затем по всему Пляжу и меж звезд гало; в этом Эдит не приходилось сомневаться. Немногим выпадает второй шанс. Она перестала обивать пороги корпоративного порта, а вместо этого принялась размещать рекламу у рикш, а впоследствии связываться с туристическими агентствами напрямую.

Иногда аплодисменты под конец вечернего выступления заставляли ее разрыдаться. Тогда она произносила полушепотом:

– Этот выход на бис я хотела бы посвятить человеку, который значил для меня в жизни больше всех остальных: моему отцу Эмилю; «Le Tango du Chat» ему бы особо понравилось.

Так бар Лив Хюлы получил новое имя.

Однажды под конец дня близ Рождества Лив сидела за столиком в компании Девчонки с Аккордеоном, пила водку и «Бриллиантин» без льда. Снаружи, на Стрэйнт-стрит, лавки портняжек закрывались раньше обычного. Резкие порывы ветра проносились по улице, принося за собой хлопья снега; внутри же, на тускло освещенной сцене бара, три девочки-подростка в платьях с блестками – сестры – искоса поглядывали на бармена Никки, который сидел на краю сцены, вполголоса переговариваясь с управляющей.

– Свет и тень порою вытворяют одно и то же? – слышала Лив его слова. – В смысле, гм, подсветки?

Тут Девчонка с Аккордеоном, отточившая чуйку за тридцать лет в барах, улыбнулась и взглянула Лив Хюле в лицо.

– Ну и как тебе? – спросила она.