Большинство людей идиоты. С этой мыслью я поставила лайк напротив последней пары, сфотографированной Мэгги.

Ее фото получали тысячи лайков, гораздо больше, чем когда-то мои.

Это потому, что она в Сети практически все время. А я, по крайней мере, смогла сохранить хоть какую-то загадочность.

Казалось, Мэгги была уверена, что ее подписчиков могут интересовать вещи, балансирующие на грани бытовухи: как она сушит белье, как она обедает, содержание ее косметички. Мой наметанный глаз редактора пытался найти на таких фото безвкусные носки или мятые носовые платки, и я радовалась, когда на заднем плане удавалось заметить хоть какие-то следы грязи или запущенности. По этим крохам я, как какой-то сумасшедший почитатель, пыталась воссоздать интерьер ее квартиры.

Сидя в темноте, одетая в запачканную молоком пижаму Ника, потому что моя не могла покрыть живой комочек, прижавшийся к моему животу, я размышляла, сколько же во мне осталось былой загадочности… Волосы успели слишком сильно отрасти, а педикюр давно пришел в негодность. Кожа стала слегка дряблой, чего не было до рождения Лайлы, а одежда оказалась слишком тесна.

Однако впечатление на меня произвело не только количество выложенных Мэгги фото, но и комментарии к ним, размещенные как девочками из офиса, дизайнерами и пиарщиками, которых я знала, так и читателями. Эти комментарии ясно демонстрировали моему лишенному сна и от того тревожному и подозрительному сознанию, что между этими людьми и новым фешен-редактором возникла новая форма социальной жизни, которой у меня никогда не было. И вновь я почувствовала уколы самолюбия из школьных лет, когда тебя куда-то не приглашают, когда на тебя предпочитают пялиться, а не общаться с тобой.

Днем, когда все мое внимание было отдано Лайле, ее писку и фырканью, ее шевелящимся пальчикам и мягкому ротику, эти мысли практически исчезали. Их не было, когда гуляла я с коляской в парке, когда мыла детку в лучах заходящего летнего солнца, когда встречалась с Софи, Аделью и Джеммой из группы молодых родителей, с которыми я, скорее, не общалась, а обменивалась списками: расписанием наших пробуждений, кормлений, количеством использованных подгузников…

Сидя за столом в доме одной из них, на кухне, полной одинаковых предметов — молокоотсосов, погремушек и пледов из овчины, на которых возлежали наши дети, — мы обсуждали женщин, которых не было с нами, но о которых мы всегда помнили; тех, кто выполнял в наше отсутствие работу, оставленную на пороге родильного отделения.

— Мою работу отдали помощнице, практикантке, — сказала Джемма; она кормила своего младенца и тщетно пыталась убрать волосы с лица, дуя на них. — На восемь лет моложе меня. В последний день она попросила у меня ключи от шкафов — сказала, что не хочет, чтобы что-нибудь пропало; как будто, находясь в декрете, я стану подворовывать по мелочам!

Мы все поцокали языком и закатили глаза; тарелка с печеньем вновь пошла по кругу. В разговор вступила Адель:

— У нас оставили женщину, которая работала за мою коллегу во время ее декретного отпуска, так что теперь она работает и за меня. Невероятная подлиза, любимица босса и совершенно невыносимая личность. В мой последний день на работе она на меня пожаловалась — якобы садясь, я издаю слишком громкие стоны, и это отвлекает ее от работы.

Смех и гримасы: воспоминания о тяжести беременных тел еще слишком свежи, чтобы получать удовольствие от них.

— А меня заменила любовница босса, — вздохнула Софи. — Он дождаться не мог, когда я уйду. Думаю, все мы знаем, что будет, когда я вернусь на работу.

— А что с тобой, Марго? — спросила Джемма. — Мир моды — это ведь банка с пауками. Наверное, нашли какую-то совсем мелкую сучку?

Все они с интересом повернулись ко мне, и я начисто забыла о своем недовольстве Мэгги.