– Я увидела какую-то тень, когда возвращалась от… – она закусила губу, а затем гордо вскинула голову и продолжила. – Я купалась в озере, возле павильона Венеры, – я хмыкнул, ну вот, как хорошо оказаться правым. – Вас это не шокировало?

– Нет, – я негромко рассмеялся. – У нас в России действует строгий приказ императора, говорящий о том, что тело должно содержаться в чистоте, а нарушившего приказ ждет наказание. Вот граф Шереметьев однажды оказался на конюшне и отведал плетей, когда осмелился явиться ко двору, не освежившись перед этим.

– Правда? – в голосе девушке послышался смех. – О, я буду смаковать эту новость, правда, мне никто не поверит, – она вздохнула. – Да и рассказывать мне ее особо некому. Я практически не жила в Париже и у меня нет здесь подруг.

– И где же вы приобрели эти замашки русалки? – мы добрались до беседки, и я помог ей сесть на удобную лавочку, размышляя, каким образом задрать ей юбки, чтобы осмотреть рану и не напугать до полусмерти, потому что она точно подумает, что я хочу совершить над ней насилие.

– Я воспитывалась в монастыре кармелиток, что в Булони. Там были строгие нравы, и сестры заставляли нас дважды в день мыть руки, лицо и шею, а когда… эм, – она замялась, но потом продолжила говорить, хоть тема была крайне деликатной. Я даже головой покачал, надо же какая сила духа. И тут же одернул себя, осторожней, так можно и голову потерять. – Когда у девушек проявлялись их женские дни, сестры заставляли скоблить тело почти ежедневно, чтобы смыть с себя все следы первородного греха и убрать женскую сущность. Вот только мы привыкли, – она снова вздохнула. – Как оказалось, очень сложно не бежать к тазу, хоть и с ледяной водой, чтобы утром не умыться. Но священники, да и лекари говорят, что это вредно, что монастырь защищен святостью сестер, а в светских обителях открытые поры становятся открытыми воротами для болезней.

– А вот император Петр с ними не согласен, – пробормотал я, и, решившись, опустился перед ней на колени. – Позвольте мне осмотреть вашу рану, я клянусь, что не сделаю вам ничего плохого, хотя не могу обещать, что не причиню боль, когда буду очищать ее.

Ответом мне было долгое молчание, а затем я увидел, как приподнимается юбка, обнажая стройные ножки.

– Это ужасно безнравственно, и, наверное, вы меня будете считать падшей женщиной, Петр Михайлов, но мне очень больно, и пускай это совсем бесчестно, но я лучше переживу несколько минут унижения, чем буду терпеть эту боль, – сказав это она прикусила нижнюю губу, а я внезапно ощутил странное волнение. Нет, это не было даже близко похоже на то болезненное возбуждение, которое охватывало меня иногда в присутствии Елизаветы, это было совершенно новое чувство, которое я даже не мог охарактеризовать, а еще я почувствовал, что краснею. Этого только мне не хватало! – Это ведь сильно безнравственно? – я скорее почувствовал, что она наклонилась ко мне, а подняв голову увидел темные карие глаза прямо напротив моих. Сглотнув внезапно образовавшийся в горле комок, я кивнул и прошептал.

– Ужасно безнравственно, но мы никому не расскажем, – она тихонько хихикнула, я же принялся рассматривать ее разбитую коленку. Ссадина была глубокой, и если я ее сейчас не очищу и не обеззаражу, то может развиться воспаление.