Глава 6

– Это было так необходимо? – хмурые Репнин и Шереметьев уже полчаса читали мне нотации, отбивая аппетит. – Так сильно в штанах засвербело, что за первой же юбкой, у носа махнувшей побежал? – завтрак в это утро, после памятной ассамблеи, проходил для меня не в одиночестве, а в обществе этих двух деятелей, которые кудахтали надо мною как мамки, у которых ребенок внезапно загулял и не ночевал ночью дома. Хотя я-то дома как раз ночевал, в отличие от них двоих. Просто с утра, заявившись на службу, они узнали свежую сплетню, которая, похоже, вовсю ходила между гвардейцев Михайлова, обрастая смачными подробностями, хотя я строго-настрого приказал своему вчерашнему охраннику молчать.

– А откуда вы вообще узнали, что я вчера приятно провел вечер, и самое главное, с кем провел? – я бросил вилку на стол и требовательно уставился на моих добровольных нянек, которые с чего-то вздумали блюсти мою честь, аки девицы безвинной.

– Юмашев сказал, – если у Петьки совести хватило немного покраснеть, и отвести в сторону глаза свои бесстыжие, то Репнин сверлил меня прокурорским взглядом. – И не думай, государь, не чешет Николай языком почем зря, выставляя на свет божий твою кобелиность, просто просил нас, как не чужих тебе людей, направить на путь истинный. Народу нравится, каким ты стал, государь Петр Алексеевич. Да, все осознают, что горе безмерное повлияло на изменения эти, но не стоит возвращаться к тем кутежам, коими с Ванькой Долгоруким успел за год прославиться на всю Москву.

– Вот ведь, воспитатели нашлись, где раньше только были? – я раздраженно поднял вилку.

– Раньше, ты, государь Петр Алексеевич, никого к себе, кроме Долгоруких и цесаревны Елизаветы не подпускал, – тихо ткнул мне в морду упрек Петька. Верно говоришь, Петруха, вот только то не я был. А жрать-то хочется так, словно неделю голодал, все-таки любовные игрища способствуют растрате сил, которые восстановления требуют.

– И что же мне теперь до свадьбы терпеть? – я раздраженно зыркнул на этих поборников морали молодого императора.

– Да никто не требует от тебя, государь Петр Алексеевич, терпения такого, – отмахнулся Репнин. – Понятно, что дело молодое, и в чреслах свербит иногда так, что ум потерять можно, но разборчивее надо быть.

– Ханжей из себя не стройте. Можно подумать, что сами вчера в одиночестве остались, – я вертел вилку в руках и никак не мог приступить к трапезе.

– Не в одиночестве, – покачал головой Шереметьев. – Но то мы, а ты – совсем другое дело. Найди себе вдовушку повеселей, из молодух, да и захаживай к ней вечерами. Никто слова тебе не скажет. И тебе хорошо, и ей почет, да ласка мужская, кою потеряла рано. Но с этой… – он так поморщился, словно не об английской леди говорил, а об бомжихе подзаборной. Надо же, какие мы разборчивые. – Ведь не просто же так она хвостом перед тобой мела. Что-то ей было нужно от тебя, государь.

– Я знаю, – я пожал плечами и внезапно успокоился. Значит, они не только за мой моральный облик переживают, но и за то, чтобы я ничего англичанке не выдал невзначай. Все-таки не ошибся я на счет этих двоих, а с Митькой и троих. Если у меня с десяток таких вот, рынд, как в старину их называли, наберется, то я уж точно повоюю.

Вообще, после учиненных репрессий знать начала с величайшей осторожностью приглашать к себе в дома представителей различных посольств и консульств, которые до недавнего времени, как дома у некоторых семейств себя чувствовали. Везде и всем пока мерещилось всевидящее око Ушакова, который реял над гостиными аки коршун, выискивающий крамолу как добычу. Одно его появление, улыбающегося добродушно как любимый дядюшка, заставляло сердца замирать, а то и выпрыгивать из груди, в зависимости от степени провинности.