Репнин кивнул и быстро вышел из кабинета, чтобы буквально через несколько секунд вернуться позади зашедшего щеголеватого офицера, который вытянулся передо мной.

– Лейтенант Тайной канцелярии Соколов явился по твоему приказу, государь Петр Алексеевич.

– Вольно, лейтенант, – я повернулся к нему лицом, отмечая, что парень совсем молод и хорош собой. Да, такой вполне может за послами из постели их жен следить. Молодец Ушаков, кадры что надо подобрал. – Меня интересуют последние телодвижения шведского посла.

– Йоаким Диттмер практически ежедневно наносит визиты царевне Елизавете, государь Петр Алексеевич. Зачастую с дорогими подарками.

– Этого стоило ожидать, – пробормотал я и кивнул лейтенанту. – Благодарю за службу. – Но к моему удивлению Соколов не ушел сразу, а немного сконфуженно замялся, словно не зная, как сказать мне что-то еще. – Да, лейтенант, что ты еще мне хочешь сообщить?

– Я еще к посольству прусаков кое-какое отношение имею… Намедни, подпоручик Преображенского полка Выхрицов к послу сиганул. Оглядываясь, едва ли не огородами. Вот я и подумал, может быть, это важно? Особливо сейчас, когда пожар в слободе был.

– Да что ты говоришь, – я прищурился. В свете этого сообщения пожар в слободе выглядел совсем по-другому, чем я думал изначально. Судя по поджатым губам Репнина он тоже не слишком доволен тем, что не сумел сам докопаться до сего замечательного факта. – Это очень, очень важно, ты прав, Андрей Михайлович, ты прав, – я задумчиво смотрел на этого молодого офицера и думал о том, могу ли я как-то премировать его за службу, или это привилегия Ушакова, подавать мне список своих сотрудников, кто на его взгляд заслуживает поощрения. В итоге, так ничего и не придумав, отпустил Соколова, который вышел из кабинета, едва ли шаг не чеканя.

Репнин собрал свои бумаги и вышел из кабинета, чтобы тут же заняться рассылкой гонцов. Ко мне вошел Митька.

– Ужинать будешь, государь Петр Алексеевич? – спросил он, меняя свечи в подсвечниках и начиная их зажигать.

– Картоху хочу. Круглую, вареную со сметанкой, – я даже сглотнул, представив ее на тарелке, такую горячую, дымящуюся… Желудок тотчас отозвался руладой на этот образ, всплывший в моем разуме. – Пущай картохи отварят и довольно будет. Посолить только чтобы не забыли.

– Эм, – Митька внезапно замялся и принялся вертеть в руке свечу, которую следовало поставить в подсвечник. – Нету картохи.

– Как нету? Я, когда ее варил, целую корзину на кухне видел, – от подобного заявления я аж оторопел. – Куда ее дели, ежели никто не жрет, окромя меня?

– Сперли, – Митька с силой вогнал свечу в подсвечник так, что едва не сломал. – Как листки Юдина твоего вышли, так вскорости и сперли всю корзину.

– Что? Ничего не понимаю, зачем кому-то воровать овощ, который все равно никто не ест? О каких ты листках говоришь? – я растерянно смотрел на слугу и не мог понять, что происходит, и почему мир вокруг меня постепенно сходит с ума.

– Да вот об этих листах, о каких еще-то? – Митька вытащил из-за пазухи мою первую газету и положил ее на стол. – Ты бы, государь, Юдину чего-нибудь укоротил, что ли, а то он совсем стыд потерял, срам всякий о тебе писать удумал.

Я схватил газету и принялся читать. Мне было посвящено не слишком много места на второй странице, но вот что он там писал…

Из статьи выходило следующее:

Картофель – любимый продукт государя императора Петра Алексеевича. Он настолько любимый, что повара даже к готовке не подпускают и держат его подальше от картофеля целым караулом гвардейцев, чтобы ни дай боже, этот немчура не съел то, что должен был приготовить.