– Так, может я чего-то не понимаю, но тут не один листок, – я нахмурился и взял протянутые мне листы, так же, как и Репнин развернувшись, чтобы мои действия не были заметны из толпы.

– Так ты же вроде Юдину обещал, что ежели тот сумеет сделать листы в ту же цену, то хоть сотню пускай кропает. Вот он и сделал, – Репнин позволил себя улыбнуться уголками губ, когда я с полнейшим непониманием разворачивал листы. Бумага была тоньше. Она была намного тоньше и по качеству приблизилась к той, что я привык видеть в современных мне газетах. Я поднял вопросительный взгляд на Репнина, разворачивая листы, стараясь найти ту самую заметку, которую Юдин обещал мне написать. Юра понял мой вопрос без озвучивания и принялся излагать. – Они вдвоем с Шереметьевым пошли к послу китайскому. Шереметьеву же велено было почтой голубиной заняться, вот он и занялся, да так прытко, что только пятки засверкали. А одним из условий для почты голубиной – это бумага тонюсенькая, но прочная, которую можно в скатку скатать и к лапке птахи привязать…

– А китайцы большие спецы в изготовлении подобной бумаги, – перебив Репнина, закончил я. – Ну, а Юдин свою корыстную цель преследовал. Но как же быстро ему удалось этого добиться.

– Так это токмо болванка. На самом деле тут три номера, а не один, но Юдин просил их все показать, чтобы и содержание оценить и показать, ежели такую бумагу погонят, то она и дешевле будет аккурат в три раза, то есть, условие твое выполнено, государь.

Я перестал шуршать газетой и уставился на входную дверь, к которой сейчас стоял лицом, повернувшись к своим подданным филейной частью, но вот конкретно сейчас мне было все равно. Когда-нибудь Карл Юнг назовет этот эффект «синхроничностью», а в концепцию его теории ляжет предположение, что ничто в этом мире не происходит случайно, и что любое событие в той или иной степени влияет на другие, вроде бы никак не связанное с ним. Мое появление, а затем и сдвиг истории в другое русло, породило цепь событий, которые уже от моего влияния никак не зависели, но, тем не менее, были связаны хоть и очень отдаленно с моим появление, или же являлись следствием когда-то принятых мною решений, которые не были изначально решениями этого мира. «Синхронность», это Юнг правильно скажет, или не скажет, или это скажет кто-нибудь другой и, подозреваю, что гораздо раньше, потому что некоторые вещи начали всплывать передо мной, хотя до их официальных использований было еще лет сто. Я зло прищурился: а не все ли теперь равно? Главное, что я знаю цену этим вещам, и нужно только сделать так, чтобы они остались здесь в Российской империи, в крайнем случае, у моей страны должна появиться на эти вещи монополия, или же абсолютное право, с помощью которого она сможет позволять другим странам пользоваться этими вещами, но в любой момент может это право и отозвать. Юнг считал свою «синхронность» чем-то вроде Мировой души, объединяющей все и вся, я с ним никогда не был согласен, но сейчас, чаща моего скептицизма изрядно опустела.

Посмотрев на газету, мой взгляд уцепился за знакомые слова, и я отбросил мысли о пространстве, времени и их связующих компонентах. Проще надо быть. Телеграф сначала запустить, потом и до чего-нибудь еще дойдет, причем без моего участия. До парового движителя – точно дойдет. Кстати, надо бы узнать, как там дела у моих ученых мужей. Что-то давно от них известий не было. Ни хороших, ни об их вечных склоках и скандалах. Или заняты сильно, или все вместе Шумахера удавили, чтобы не мешался под ногами… Что-о-о?

– Это что такое, вашу мать? – прошипел я, ткнув пальцем в крохотную записульку о том, что автор газеты ошибся, когда связал проявленную государем активность в отношении некоей дамы с поеданием картофеля, однако сейчас, когда во дворце наблюдается некоторый кризис и отсутствие данного овоща на государевой кухне, почему-то имя государя не упоминается даже дворовыми девками шепотом на кухне, а российский двор в этом плане может являться примером для подражания даже для славящегося своим ханжеством двора мадридского.