– Странно смотреть, – Шереметьев нахмурился. – Но… Не знаю, просто странно, – это еще в ботфортах мои длинные штаны не видно. Вот бы для всех удар был. Это же верх вульгарности! Но мне было удобно и комфортно, а на мнение окружающих что мне, что Петру Второму, когда тот был еще собой, наплевать. Подросток я или нет? Имею право на бунтарство и отрицание всего и вся! Вот все ходют в этих своих кюлотах, а я надену брюки! А самое смешное, что этот мой демарш против одежды почему-то заставил многих увериться в том, что я все тот же мальчишка, и кто-то возле меня ловко убрал Верховный Тайный совет, чтобы править без этих выскочек.

– А ты сам попробуй, вдруг понравится? – я пожал плечами.

– И попробую, – запальчиво вскинулся Шереметьев. – Велю такое же себе пошить.

Я криво усмехнулся. В этот момент мы вышли на крыльцо через распахнутые перед нами двери и сразу стало невероятно шумно от лая рвущихся с поводов собак, ругани доезжачих, громких разговоров всех и вся, прерываемые вспышками серебристого женского смеха. Эта охота, я погляжу, вызвала небывалый интерес у высшего общества.

Оглядев пеструю разодетую в пух и прах толпу, я повернулся к материализовавшемуся передо мной Репнину.

– Где царевна Елизавета? Почему я ее не вижу среди охотников?

– Вон же она, сюда направляется, – Репнин кивнул на Елизавету, которую я в очередной раз не узнал, потому что все время забывал, что она предпочитала охотиться в мужском наряде.

– Лизонька, тебя когда-нибудь от церкви отлучат за вид неподобающий, – я позволил ей себя приобнять. Лизка постоянно пыталась всем показать, как сильна наша родственная связь, и ради этого не брезговала ничем.

– Ну что ты, Петрушенька, что же срамного ты видишь в моей одежде? Сам-то напялил на себя не пойми что, сразу и не признать: государь перед тобой, или мужик дворовый, – и она отступила на шаг и чуть распахнула тяжелый мужской камзол, продемонстрировав мне затянутые хоть и в теплые чулки, но все же чулки, ножки, словно бы показывая, что ее одежда очень даже благопристойная. – Ты совсем забыл меня, – она капризно надула губки, но глаза смотрели внимательно, в них не было ни тени той показной дурашливости, которую она мне демонстрировала так старательно. – А ведь я приказываю картоху готовить к каждому ужину, любимого племянника дожидаючись, – она так произнесла «любимого», что у меня на мгновение дыхание перехватило. Но тут до меня дошло. Картоху? Она сказала «картоху»? От немедленного ответа меня спас конюх, подведший к нам белоснежную кобылку Елизаветы.

– Твоя лошадь готова, Лиза, думаю, что нам еще выпадет шанс поболтать по-родственному.

Я наблюдал все время, пока Елизавета садилась в седло. Вот ее нога наступает на сцепленные руки того самого конюха, что привел лошадь, вот он словно подталкивает ее вверх… мгновение и Елизавета Петровна уже восседает на лошади, раскрасневшаяся и возбужденная в предчувствии любимой забавы.

– По-моему, ее жутко возбуждает кровь, и вообще всплеск адреналина, – пробормотал я практически про себя, делая все, чтобы стоящий рядом Репнин меня не услышал.

– Что? Ты сказывал что-то, государь Петр Алексеевич?

– Юдин написал про то, что все выдумал? – я повернулся к адъютанту, размышляя над тем, что мне делать с Елизаветой.

– Эм, – Репнин замялся, но тут же встал слегка боком и вытащил из-за пазухи какие-то сложенные листы. – Вот, не успел отдать. Как и было велено, каждый выпуск теперь тебе будет приносится для утверждения печати.

– Я не отдавал таких повелений.

– Я отдал, чтобы опять никаких конфузов не произошло, – приподняв бровь, внимательно посмотрел на его совершенно невинную рожу, покачал головой и принялся рассматривать газету.