Остальные дела были не слишком безотлагательны и их можно было отложить до лета, когда мы планировали вернуться.

Цезарь всхрапнул и пряданул ушами, а я повернулся к подъехавшему ко мне Шереметьеву. Почти все представители сопровождения были одеты в дубленки, а на женщинах красовались короткие шубки и муфты. Из-за просто аномальных холодов, которые несмотря на наступивший уже март, не собирались сдавать свои позиции, мало кто сильно привередничал, буквально окоченев к тому времени, когда наш поезд добрался до Смоленска. Там пришлось делать остановку, во время которой и приобрелась более теплая одежда. Из-за того, что мы были ограничены во времени, особой красотой и богатством наши одежды не страдали: все было предельно строго, но мне нравилось, я, как истинное дитя своего времени предпочитал элегантную простоту кричащей роскоши. Но заставлять не расшивать одежду тоннами золотых нитей и увешивать брюликами я не собирался, сам испытывая к подобному искреннее отвращение. Ну ничего, скоро через Пруссию поедем. Фридрих Вильгельм, говорят, очень большой поклонник простоты и ярый противник различных излишеств, так что он явно оценит наш облик. Или это про его сына так хорошо говорят, который будущий Фридрих Великий? Ну а те, кто по роскоши одежды судит об общем положении в обществе, живут гораздо южнее, и, когда мы подъедем к их границам, то шубы уже можно будет снять.

А ведь мы с Фридрихом-младшим почти ровесники. И это очень интересно на самом деле. Но как быть с тем, что Георг является дядей будущего Великого? Когда Фридрих планировал свалить в Англию? Вроде бы вот-вот. А что, если я ему в этом помогу? Тогда-то Фридриху Вильгельму точно удастся протащить в наследники Августа Вильгельма, который вроде бы показал себя не слишком удачливым генералом. Ладно, до Пруссии доедем, разберемся.

Я искоса посмотрел на поляков. Едут, носы задрав и посматривают на наши скромные одеяния с чувством глубочайшего презрения. И вот каким образом они собираются с нами о чем-то договариваться, если от них так и веет пренебрежением? Я покачал головой и слегка повернулся к Петьке.

– Это ты усадьбу Долгоруких выкупил? – от мороза щеки Шереметьева и так были алыми, а теперь вообще заполыхали.

– Я, – неохотно ответил он. – Ну как я сестрицу без дома-то оставлю, Петр Алексеевич? Не по-людски это, – во время поездки ко мне было строго настрого запрещено обращаться как к государю. Не у всех, правда, это получалось в полной мере, но многие искренне старались.

– Не по-людски, – я кивнул и задумчиво посмотрел в спину едущему впереди Казимиру Чарторыйскому, затем снова взглянул на Петьку. – Ты же вроде по-польски разумеешь?

– Не так чтобы отлично, но понимаю, – Шереметьев кивнул. – Ежели толмача нужно, то Трубецкого проси, он вроде по матери какой сродственник Чарторыйским приходится.

– Нет, Петруха, мне пока толмач не нужен, я же не переговоры приехал вести, – покачав головой, снова посмотрел на шляхтичей. – Я плохо понимаю, о чем они говорят, но мне показалось, что промелькнуло упоминание вскользь Георга Второго, к чему бы это?

– Да, было такое, – Петька задумался.