– Это правда?

– Не знаю, – я пожал плечами, подошел поближе и сел в кресло, стоящее возле кровати. – Может и правда. Медичи и не на такое были способны. Но, если по заключению Амбруаза Пере смотреть, то от чахотки он умер, – вздохнув, я поставил локти на колени и положил подбородок на скрещенные руки. – Как много можно узнать, если сидеть в тиши почти безлюдного дворца во время глубокого траура и от нечего делать все время что-то читать. Но ты же так рвался ко мне, Андрей Иванович, не затем, чтобы Валуа обсуждать?

– Нет, не затем. Речь не про Францию пойдет, это уж точно, – Ушаков вздохнул и откашлялся. Ему все еще было тяжеловато дышать, но он уверенно шел на поправку. – Мы с Афанасием Прокофьевичем почти поняли про заговорщиков, которые нашли новый Тайный совет в моем лице и попытались от меня избавиться. Но я опасаюсь за твою жизнь, государь. Особливо сейчас, когда многих ломать через колено придется. Но эту заразу нужно клейменым железом выжечь, дабы другим неповадно было.

– Кто замешан? – я сидел не шевелясь. Как же все не вовремя!

– Много кто, в основном те, кто хотел бы на тебя влияние поиметь после того как я преставлюсь. Не понимают, идиоты, что это ты на меня влияешь, но так даже лучше. Пущай думают, что снова тобой вертят как хотят такие вот старые пердуны, вроде меня и Брюса, да и Миниха, что греха таить. Но вот только, боюсь, недолго они в таком блаженном состоянии пребывать будут, и тогда могут отчаянно решиться на цареубийство, сволочи.

– Шереметьев? – я старался не делать лишних движений, боясь ответа. Что я буду делать, если и Петька замешан? Кому вообще верить после этого?

– Петька твой, что ли? – Ушаков глаза закатил. – Побойся бога, государь, этот блаженный с детства за тобой аки привязанный бегает. Потому и попросил я тебя его отрядить царевну к жениху сопровождать, дабы дел не наворотил, как узнает про заговор. Горячий он слишком, молод потому как, – я на мгновение глаза прикрыл. Слава Богу, прямо от сердца отлегло. – Только вот и тебе следует на время схорониться. Дела какие важные, что безотлагательно должны быть исполнены, доделать, да сказаться больным и удалиться в тот же Елизаветин дворец, где тоске по сестрице предавался прошлого году.

– У меня есть предложение получше, – я встал и подошел к окну. – Гонца Шетарди уже выслал, дабы ждали Елизавету и встречу подобающую обеспечивали. Через две недели поезд должен тронуться, царевну на ее новую родину сопровождаючи. Думаю, что лучше будет, ежели я с ними отправлюсь. И на невесту, предполагаемую, посмотрю, и что в Европе творится собственными глазами увижу. Дед мой с Великим посольствам так же куролесил. Так что мне сам Бог велел на себя имечко Петра Михайлова примерить, мелкопоместного помещика с десятком крепостных и одной коровой на всех, которому повезло, и Петр Шереметьев которого приглядел да к себе приблизил.

– Это не решит проблемы… – я обернулся, чтобы полюбоваться на сверкающие глаза и играющие желваки на скулах Ушакова.

– Решит. Ежели мы Петра Алексеевича Романова отправим туда, куда ты и думаешь его отправить, под присмотром Бидлоо, – я невольно поморщился, как представил визги медикуса, которому опять предстоит себя запереть, да еще и минимум на несколько месяцев, да еще и с моим предполагаемым двойником в глуши, где ближайшие соседи в Петербурге обитают. – А правит пока пущай Сенат. Заодно и поглядим, на что эти крысы попрятавшиеся способны. На тебе, Андрей Иванович, как на главном кукловоде при царе право вето оставим, чтобы тормозить, ежели совсем распоясаются. А то глядишь по возвращению я не только Шетарди к себе призову, дабы о скорейшей свадьбе возвестить, да еще и Сенат упрошу, и объявлю себя государством, как один франкский король уже сделал.