– Готов, – Репнин достал оформленный по всем правилам приказ. – Куда остатки девать будем?

– Как парадную пока оставить. Новую только на пошив не заказывать. Мастерские и пошивочные сумеют перестроиться?

– А куда им деваться? – Репнин посыпал указ песком, сдунул и скатал в трубочку. – Такую же штуковину как у Андрея Иваныча что ли сделать, – он задумчиво смотрел на свернутый указ. – Зело удобная вещица получилась.

– Ну так сделай, – я подошел к окну и сложил за спиной руки. – А еще лучше, тем же пошивочным мастерским заказец сделай. Может им понравится и начнут делать такие, да еще лучше и краше, и с задумками разными. – Репнин потер подбородок и кивнул, я же лишь улыбнулся. Папка – удобная вещь и скоро ее удобства оценят многие, а я продавать их начну, помаленьку, чтобы сперва привыкли в новинке. – Ну что, к Толстым пойдем, девиц потискаем, да…

Мои мечты прервались самым радикальным способом. В дверь постучали, и не дожидаясь приглашения войти, в кабинет заглянул Михайлов.

– Государь Петр Алексеевич, Андрей Иванович рвался к вам, едва в постели его удержал, шибко поговорить ему хочется, – я направился к выходу, даже не дослушав его. Раз Ушаков так сильно рвется до разговоров, значит, что-то произошло, какой-то прорыв. Что-то, видимо, нарыли его соколы вместе с Радищевым.

Ушаков сидел в постели и просматривал какие-то бумаги. Андрей Иванович хмурился, и выглядел непривычно без своего парика, который, подозреваю, он уже никогда в жизни не оденет.

– Что случилось? – спросил я прямо от порога, с тревогой глядя на начальника Тайной канцелярии, внешний вид которого не был еще цветущим. Хорошо хоть кровь перестала уже с мочой отходить, значит, на поправку пошел. Кстати, он меня с некоторых пор недолюбливал, потому что я, перепугавшись, что останусь без него, а замены у меня пока нету, пересмотрел рацион питания Ушакова. Сейчас он давился кашами, пил молоко, от которого его пучило, но это был самый универсальный из доступных мне сорбентов, и жрал овощи, недовольно поглядывая при этом на меня. Мясо конечно присутствовало, но только не жирное, и в ограниченных количествах.

– Кроме того, что ты, государь Петр Алексеевич, козла из меня сделать на старости лет хочешь? – мрачно ответил вопросом на вопрос Ушаков, но, разглядев мой сжатый в тонкую полоску рот, заткнулся и вздохнул. – Как я сам запаха не учуял?

– Потому что сразу парик и не пах, – я вздохнул. Не объяснять же ему все премудрости химических реакций. Да я их сам толком не знаю. Знаю только, что медики так определяют, чем именно отравлен пациент, пока анализа из волос дожидаются. Выдох пахнет чесноком – отравлен мышьяком, ацетоном – сахара смотри. Мне потом Серега на пальцах объяснял, когда я чуть не траванулся, что в организме происходят процессы окисления и хрен знает, чего еще, и на выходе мы и имеем этот волшебный запах. И что у него на столе не мышьяк в чистом виде лежал – в чистом виде он белый, а не серый, а его вонючее соединение. Я оттого такой указ и сочинил, чтобы этот тонкий реактивный запах сразу можно было учуять, не продираясь между миазмами застарелого пота. – Я у наших ученых мужей интересовался, всегда ведь есть вероятность быть отравленным, так они сказали, что в пище он вонять начинает, потому что процессы начинают протекать, а парик твой начал миазмы издавать, потому что с потом и жиром с волос смешался и… я не знаю, что произошло, но вот так. Кстати, Карл Девятый Валуа был отравлен книгой, пропитанной ядом. Страницы оказались слипшимися, и он слюнявил пальцы, чтобы их отделить друг от друга, – я криво усмехнулся, когда разглядел в полумраке комнаты сдвинутые брови Ушакова.