— Ага, он у нас под арестом. Пока ничего не выяснили. Молчит как рыба. — Джим Боб пожал плечами. — Сегодня утром пригласили ему адвокатишку, тот еще фрукт, который надеется заработать денежку и рекламу на защите психа, пытавшегося убить сенатора США. Я рассчитывал, что этот ненормальный может разговориться в присутствии адвоката. Хотя и не жду, что узнаю больше, чем мне известно сейчас.

— И что с ним будет?

— Да ничего особенного. Его адвокат заявит о невиновности подзащитного на том основании, что тот находился в состоянии временного помешательства. Или что-нибудь еще придумает в том же духе.

Так ведь он и есть сумасшедший — самый натуральный. Вот его и упрячут под замок вместе с такими же, как он, психами.

Эбон неожиданно поднялся со стула.

— Ладно, капитан, если я вам больше не нужен, мне пора идти.

— Сделай одолжение. Спасибо, что заглянул, Эбон.

Всегда рад тебя видеть, — приветливо помахал ему рукой Джим Боб и, дождавшись, когда Эбон подошел к самой двери, невинным тоном спросил:

— Паршиво, что твоя лежачая демонстрация так накрылась, а?

Эбон обернулся с искаженным злостью лицом, потом заставил себя улыбнуться.

— Паршиво, и не говорите… Но ведь еще не вечер: будет еще масленица, будут и парады.

— Что верно, то верно, — мрачно согласился Джим Боб.

— Так что у нас на подготовку целый год впереди. — Теперь Эбон уже расплылся в широкой издевательской улыбке. — Но не думайте, капитан, что я брошу все силы только на это. Лига вам весь год ни на час покоя не даст, день за днем всю плешь проест!

Эстелл Эндоу всю ночь почти не спала. Лишь несколько раз проваливалась в забытье на считанные минуты. Еще до того как парад Рекса приблизился к дому, на балконе которого она сидела в инвалидном кресле, все окрестности уже так и гудели слухами.

Незадолго до того как припозднившееся шествие достигло их квартала, к ней в крайнем возбуждении ворвался Донни Парке.

— Вы слышали, миссис Эндоу? На Кенел-стрит такая пальба была! Несколько человек перестреляли!

А на одной из платформ убили сенатора США!

Не дожидаясь ответа, Донни умчался прочь, оставив Эстелл наедине с жуткими предчувствиями, мучившими ее остаток дня и всю ночь. В страхе она ожидала известий от Френа, терзалась опасениями, что в любую минуту к ней нагрянет полиция. Однако ночью ее никто не потревожил, если не считать ее собственных беспокойных мыслей. Ей пришло в голову позвонить в полицию и осведомиться, что они сделали с ее мужем: арестовали или убили? Звонить, однако, она не стала. Если они не схватили Френа, такой звонок только возбудит их подозрения. В глубине души она, конечно, чувствовала, что с Френом произошло что-то ужасное. Никогда еще — во всяком случае, после того несчастного случая — не было такого, чтобы Френ не пришел домой.

В конце концов где-то посреди ночи она принялась обзванивать больницы. Не называя себя, интересовалась, не поступал ли к ним некто Френсис Эндоу.

Ни в одной больнице Нового Орлеана он среди пациентов не значился. В полном отчаянии она позвонила в городской морг. Там ей ответили, что ни о каком Френсисе Эндоу слыхом не слыхивали. Она почувствовала минутное облегчение, но затем подумала, что если Френ лежит в какой-нибудь больнице под усиленной охраной полицейских, то они отдали приказ никому не сообщать об этом ни под каким видом. Такое же распоряжение могли получить и в морге.

Всю ночь Эстелл оставалась в инвалидном кресле.

Она курила сигарету за сигаретой, впадая время от времени в дремоту. Она смогла бы сама, пусть и с трудом, перебраться в кровать, но была уверена, что не заснет.