Она говорила эту фразу на всех известных ей языках, и ее мерный голос вызвал на Ковчеге настоящий переполох. Никто уже не хотел испытать на себе тот выворачивающий тебя наружу эффект где-то на бегу. Все стремились занять какое-то наиболее устойчивое положение. Только один человек, Клаудиа Антониоли продолжала мерно двигаться вперед с все той же странной улыбкой на лице. Сейчас она двигалась вперед, к носу линкора. И сербы все яснее начали понимать, что та что-то ищет.

— Похоже, он где-то тут. Она уже третий раз проходит эту точку.

— Да. Здесь он где-то. Вот, гад! Где же он!?

Тут она свернула в один из отсеков, потом поднялась на два этажа выше. Сербам пришлось отстать, и их наводили на «приманку» уже из рубки, по сканеру.

— Она прошла третий отсек, второй, первый, — диктовал им Столяров, — Спустилась вниз. Она снова вышла на Проспект.

В это время в самой рубке шла подготовка к торможению.

— До начала торможения осталось две минуты.

Напряжение росло. Соболев почувствовал, что обливается потом. Ничего не изменилось в рубке, ни температура, ни движение. Но напряжение выдавливало влагу из организмов операторов.

В это время итальянка свернула в сторону одного из шлюзов. Сербы по-прежнему не успевали за ней.

— Она идет на эсминец, — подсказал им оператор.

— Какой? — спросил Зорич.

— Четвертый.

— Почему? — Задал свой вопрос Варбюрг.

— Откуда мы знаем.

Сербы проследовали за итальянкой, вошли на эсминец. Людей тут тоже не было, все поспешили занять места на лежанках. И тут сербы не поверили своим глазам. Навстречу им шел тот самый человек, которого они искали. Джеймс Хенденберг заметно похудел с тех пор, как фотографировался последний раз, сейчас он выглядел как завсегдатай концлагеря, но это был именно он. И рыжая, несуразно торчащая в сторону борода, и всклокоченные волосы — все было на месте. Заметила его и итальянка, она радостно вскрикнула, но Хенденберг был явно не рад такой встрече. Он остановился метрах в пяти, и крикнул девушке: — Тебя выпустили?

— Да. Я принесла тебе поесть.

Итальянка протянула своему личному богу миску, но он отшатнулся, и, поведя по сторонам безумными глазами, развернулся, и побежал куда-то в глубь эсминца. Антониони с обескураженным видом осталась стоять на месте, зато за проповедником кинулись оба серба. Они не понимали, как этот полусумасшедший человек смог их вычислить. Проповедник бежал быстро, но ему мешала большая сумка на ремне, бьющаяся по его спине. Вукич уже, было, догнал сумасшедшего, схватил его за воротник, но Хенденберг оказался не лыком шит. Он так рванулся вперед, что в руке серба остался один воротник. Это смотрелась как ожившая картина Сальвадора Дали — бегущий человек, а за ним преследующий его собственный воротник. Сумасшедший начал на ходу снимать свою сумку.

— Не дай ему открыть ее! — Крикнул на ходу Мирич.

— Знаю! — отозвался Вукич.

А по динамику продолжался мерный отсчет секунд.

— Десять секунд, девять, восемь…

Коридоры эсминца словно вымерли. В молельном зале собравшиеся там на очередное заседание священники всех концессий сидели на полу и, с сосредоточенными лицами, прижимали к животу руки. Мимо них, через зал пробежал высокий человек со всклокоченными волосами, один из буддистов шарахнулся от него, попробовал подняться и, получив по затылку удар из пустоты, упал на пол. Вместе с ним загремел на пол, на ходу теряя невидимость, и Вукич. Но Мирич продолжал преследование Хенденберга. Взмыленный Вукич поднялся с пола, содрал с головы шлем.