Кто бы ни стоял за взломом Puppydog, они были лишь частью широкой темной паутины невидимых игроков, сети, которая охватывала всех: от агентств национальной безопасности до организаций киберпреступников, вроде Lazarus Group или какого-нибудь ребенка в Канаде, Польше или Бангладеше, который нажимал кнопки и все переворачивал вверх дном из чистого любопытства, как однажды сделал Гейб. И да, с такими организациями можно бороться, некоторых участников можно даже арестовать, но победить явление в целом – все равно что одолеть рак. Они всегда находят выход. Изворотливые, неуловимые, они пробиваются сквозь бреши в нашей онлайн-безопасности, проходят в двери, которые мы оставили открытыми в наш век цифровых технологий.

Я лишь могла сказать себе, что закрыла хотя бы одну такую дверь, ту, которую вырезал Коул. Я защитила безопасность тысяч, а может и миллионов людей. И большего не стоило от себя требовать.

– А вторая новость? – спросила я, стараясь говорить как обычно, и все же Малик уловила фальшь. Она понимала, сочувствовала, но ради нас обеих сохраняла деловой тон. – Она-то получше?

– Может. Надеюсь, по крайней мере. Хотела, чтобы ты узнала первой. Вроде еще не объявили.

– Ну-ка?

– Только что получила сообщение из Элтем-Грин. Расследование завершено. Джеффа признали виновным в неподобающем поведении.

– Шутишь? – Лицо застыло: я не знала, плакать или смеяться. – И что это значит?

– Ну… Его уволили. И запретили работать в полиции. А двое его коллег получили официальные выговоры за свое поведение по отношению к тебе. Знаю, этого мало, и, конечно, уже слишком поздно, но хоть что-то.

– Боже… – Меня словно ударили в живот. Я положила туда руку и нащупала под футболкой узел рубцовой ткани на месте рваной гноящейся раны. Ее разрезали, чтобы удалить селезенку, но полностью след не зажил. Почему-то припухшие края, еще заметные отметины швов и хирургических скоб мне помогали. Служили напоминанием: я выжила. Перенесла рождение Габби, после которого появилось еще больше швов и шрамов. Пережила смерть Гейба, пусть и не стала прежней, но все-таки держалась на ногах.

– Спасибо, – сказала я Малик, а та сдержанно кивнула: тоже не знала, как себя вести. Не станем же мы кричать «Ура!» или «Дай пять».

– Ладно. В общем, все. Прости, что вывалила сразу… Хотела рассказать с глазу на глаз.

– Знаю. – Я коснулась ее руки, вымучила улыбку. – Спасибо. Серьезно.

А потом я села в машину и уехала, а Малик наблюдала за мной, пока не превратилась в далекую точку в зеркале заднего вида.

Я почти доехала до Солсбери-лейн, погруженная в мысли и воспоминания, как вдруг по радио зазвучала песня, которую сначала не могла вспомнить. Знала только вступление, настойчивый мотив, звучащий в такт сигналу светофора у поворота на нашу дорогу. Песня пробуждала странное чувство: смесь ужаса, задумчивости и тоски.

И тут я поняла. «This Must Be the Place» – песня, которую мы с Гейбом выбрали для свадьбы, под которую мы танцевали теплой летней ночью в окружении близких, под которую обнимали друг друга и смеялись, приглашая к нам на танцпол всех-всех: Коула с Ноэми, Хел с Роландом, родителей Гейба, остальных родных и друзей, которые пришли пожелать нам счастья в семейной жизни.

Ужас вызывало другое воспоминание: как Коул, насвистывая мотив, шел ко мне сквозь морской туман, а я в страхе пряталась в дюнах, не зная, друг меня встретит или враг.

Коул… Коул, который предал лучшего друга, довел меня до самого края.