Под эти приятные мысли Силин немного задремал и проснулся от тяжёлого грохота, донёсшегося со стороны лестничной площадки. Дружный, многоголосый мат не мог заглушить многострунный стон упавшего рояля. Как ни странно, но конструкция жестяного воздуховода чутко отреагировала на столь необычную «музыку» и завибрировала наподобие камертона, избрав низкий, давящий на уши гул. Силин обхватил руками голову, но всем телом продолжал чувствовать мелко пульсирующую дрожь жести. Лишь когда снаружи отпели свою басовитую песню самые толстые струны австрийского инструмента, нехотя замолк и воздуховод.

За эти короткие секунды Нумизмат мгновенно вспотел.

«Вот чертовщина-то! — думал он, вытирая пот со лба. — Кто бы мог предположить, что эта штука войдёт в резонанс от подобной ерунды. Ещё немного, и все развалилось бы к чертям! Хана пришла бы моему убежищу. Как там этот горластый главарь писал… в школе ещё заставляли учить: „А вы ноктюрн сыграть могли бы на флейтах водосточных труб?“ Так, кажется? Смотри-ка, помню!»

Шум в доме замолк лишь поздно вечером. Выждав до десяти часов, Силин спустился вниз, снова первым делом метнулся в туалет, а потом долго делал зарядку, разминая затёкшие мышцы тела. Постельный режим его «курорта» начал Нумизмату надоедать.

«Ничего, ещё парочка таких ночёвок, и все кончится», — подбадривал себя Силин, пускаясь в ночной обход своих владений.

Если бы все было так просто…

К этому времени Силин освоил новый вид передвижения — ползком на животе по вентиляционной трубе. Для него это было и спортом — хоть немного работало затекающее тело, — и развлечением. Переползая от одного ответвления вентиляции к другому, Нумизмат слушал, что происходит внутри комнат второго этажа, жаль, видеть он ничего не мог. Сначала приходилось ползти ногами вперёд, зато возвращался он уже в более комфортных условиях.

«Я сейчас похож на дождевого червяка, — с улыбкой думал он, переползая от голубой спальни к розовой. — Странно только ловить карася на собственное тело. Зато карась хорош — крупный, в очках, с лысинкой…»

Его размышления прервал донёсшийся звук нескольких хлопков, а затем знакомый голос Паршина заявил:

— Господа, можете не торопиться! Новоселье пятнадцатого ноября отменяется!

Сразу же посыпались удивлённые вопросы:

— Почему?

— Что случилось?

— Хозяин едет в Швейцарию, в Давос. — Тут прораб утробно хрюкнул и позволил себе пошутить: — На съезд передовиков капиталистического труда, обещали вручить грамоту и переходящее знамя. С собой он берет мадам и пацана. Те желают освоить горные лыжи.

— И надолго они отбыли?

— Как минимум, на неделю.

— Ну вот, а мы тут гнали, шея в мыле, шлея набок! — возмутился кто-то из дизайнеров.

Но его праведный гнев был смешон по сравнению с яростью Силина. Он здесь уже трое суток, а впереди ещё целая неделя! Нумизмату показалось, что все его измочаленное тело отозвалось на это известие мучительной болью. Кроме того, в сумке у него остался лишь небольшой кусок колбасы, грамм триста, не больше, и четвертушка батона. Попробуй протяни с такой хавкой ещё неделю! Черт бы побрал всех этих богатых придурков, что хотят, то и воротят!

Кое-как справившись с эмоциями, Михаил пополз обратно к месту основной лежанки. Студенты задержались, и на пятые сутки своего затворничества Нумизмат услышал ещё один интересный разговор. В тот день в хоромах Балашовых было непривычно тихо, и Силин решил, что основная работа дизайнерской компании закончена.