На следующий день уже Князев пришёл в гости к Михаилу. Так завязалась дружба двух людей, столь отличающихся возрастом, характерами, с различными взглядами на жизнь. Князев остался ортодоксальным коммунистом самого левого, сталинского толка, Силин же всю свою трудовую жизнь не любил нахлебников в виде партсекретарей разных рангов и уровней, самих не производящих ничего, только указывающих, что он, Силин, должен делать, сколько получать и о чем думать.

С началом перестройки и разгребанием грязи прошлого идеологические споры Михаила с майором начали доходить до ругани, а затем и вовсе привели нумизматов к полному разрыву. И вот теперь, три года спустя, Князев сам звал его к себе!

На следующий день Силин с утра пошёл к отставному майору. На его сдержанный стук дверь открыл Толька. Все так же косясь как-то в сторону, он мотнул головой на дверь кабинета и ушёл в глубь длинного коридора, откуда доносились шипение и запах готовящейся пищи.

— Кто там, Толя? — услышал Силин резкий женский голос, затем неразборчивое бормотание дурачка. Михаил уже открыл дверь, когда из кухни выскочила невысокая худощавая женщина в кокетливом фартучке с кружевами, с резкими движениями.

— Куда, к нему нельзя! — с ходу зашипела она, но из кабинета донёсся гулкий голос майора:

— Изольда, это ко мне!

Изобразив на морщинистом лице обезьянью гримаску досады, женщина отвернулась и так же стремительно скрылась в кухне.

Первое, что почувствовал Силин, войдя в кабинет, — жуткий, неприятный запах, напоминающий человеческие испражнения, но гораздо более резкий и стойкий. Глянув перед собой, Михаил мысленно ахнул. Огромный письменный двухтумбовый стол, краса и гордость отставного майора, бесследно исчез, вместо него стояла старая железная кровать и на ней покоилось то, что осталось от хозяина дома.

С первого взгляда Силин понял, что старый нумизмат доживает последние дни. Князев чудовищно исхудал, кожа плотно обтягивала скулы и обострившийся нос, складками болталась на высохшей шее. Высвободив из-под одеяла тонкую, дистрофично-прозрачную руку, майор протянул её гостю. Пожимая слабые, словно водянистые пальцы, Михаил сочувственно покачал головой.

— Что, хорош? — усмехнулся Князев.

— Да, Семён Фёдорович, крепко вас, однако, скрутило, — признался Михаил. Юлить и бодриться он не стал, знал по-настоящему мужской характер Князева.

— Рак желудка, — пояснил майор. — Они скрывают, и врачи и Изольда, но я-то точно знаю, всяческих смертей в своей жизни навидался, чего уж там.

— Сильно болит?

— Нет, уколами пичкают, глушат. Только все чаще колоть приходится, дохожу. Ещё несколько дней, и все, ящик!..

Тут в дверях показалось сморщенное личико жены майора.

— Сема, ты не устал? Может, молодой человек тебя утомляет?

— Изольда, оставь нас в покое, дай поговорить! — чуть повысил голос Князев, в нем проявились металлические ноты. Дверь с треском захлопнулась. Майор, откинувшись на подушки, слабо усмехнулся.

— Боится жёнка, что коллекция на сторону уйдёт. Ты вовремя пришёл, Арнольд и Рава в Железногорск час назад укатили.

— Они что, здесь? — удивился Силин.

— Да, налетели, стервятники, падаль поклевать.

Изольда была третьей женой Князева. С первой он развёлся ещё до приезда в Свечин, уже тут майор женился на Марии, крепкой, здоровой на вид уральской девке.