Ну я же не дурак, я же знаю, что они от меня на берегах Невы не отстанут! Выбрал первое. Нюська, как узнала, сразу в крик: «Не поеду никуда из Ленинграда, в гробу я видела эту глушь!» Ругался с ней страшно, до драки. Тогда и папе её под горячую руку перепало… Короче, приехал я сюда уже холостяком. Но и Нюське судьба куском масла не обломилась. Года не прошло, как и её, и папочку замели. Хищение в особо крупных размерах, знаменитое было «мануфактурное дело». Человек двадцать тогда расстреляли, Пинчуку тоже «вышку» шили, но проскочил мимо, десять лет дали. Нюська только недавно впряглась в их махинации, сбывала через свой отдел неучтённую мануфактуру, получила пятёрку. И все с конфискацией, так что бриллиантики их уплыли. Василий Яковлевич из зоны так и не вышел, стар уже был, а Нюська после отсидки спилась, так и не знаю, где сгинула…

Князев замолк, крупные капли пота выступили на лбу, дышал он тяжело, с видимым усилием.

— Больно? — тихо спросил Силин.

— Да, припирает. Погоди, не зови, — остановил майор поднявшегося было со стула Михаила. — Потерплю ещё немного. На фронте два раза зацепило, в Карпатах очень сильно. Ничего, терпел без всякого наркоза. Сердце у меня железное, другой бы давно загнулся, а я все живу. Скоро дружков своих повидаю, Уткина и Рябова. Посмотрим, как там у чертей… банька…

Майор попытался улыбнуться, но гримаса боли скривила его лицо. Силин повернулся было к двери, но Изольда уже входила в кабинет со шприцем в руках.

— Куда колоть будем? — спросила она, оттирая Михаила от кровати и неодобрительно косясь на него своими чёрными глазами.

— В плечо коли, на заднице уже места живого нет, — велел майор, со стоном переворачиваясь на бок.

— Ну, я пойду? — спросил Силин.

— Изя, отдай ему этот каталог, на память, — велел Князев жене. Та не очень охотно, но выполнила волю мужа.

— Миша! — остановил Силина уже на пороге возглас майора. — Ты знаешь, я за эти полгода совсем по-другому на жизнь смотреть начал. Монеты — это ещё не вся жизнь. С собой их в могилу не возьмёшь. Все мне кажется, что я самое главное в жизни упустил, только вот не пойму что.

Князев умолк, потом устало усмехнулся:

— Может, саму жизнь.

В то утро у Валерия Николаевича Киреева, второго человека в охране Балашовых, было огромное желание остаться дома и никуда не ездить, благо хозяева по-прежнему гостили в Швейцарии, и он мог себе это позволить.

Причина подобного нежелания трудиться имелась вполне уважительная — похмелье. С подобным диагнозом с утра на работу ковыляет полстраны, но похмельный синдром Киреева был особого рода. Голова у него как раз работала нормально, но вот печень…

Желтухой он переболел еше в конце семидесятых, в своей первой командировке в Афганистан, тогда ещё мирную, благожелательную к «шурави» страну. Молодого работника службы внешней разведки, трудившегося под прикрытием дипломатического паспорта, вернули в Союз за год до рокового декабря семьдесят девятого. Затем в его послужном списке значились Дания, Бельгия. Но дольше всего Киреев задержался в Англии, на целых восемь лет. По долгу службы ему часто приходилось посещать приёмы, презентации, выставки. Все эти мероприятия не обходились без дармовой выпивки. Порой, дабы разговорить нужного человека, приходилось накачивать его спиртным под самую завязку, ни в чем при этом не отставая от «объекта обработки». Уже в Англии боли в правом боку приобрели стойкий и мучительный характер. Посольский врач быстро поставил точный диагноз — холецистит.

— Никакой выпивки, жирного, острого, солёного, жареного, маринованного, шоколадного и поменьше кофе, иначе…

— Что иначе? — спросил Киреев, с ужасом пытаясь совместить намечавшуюся диету с характером работы и образом жизни.