Салов умолкал и выжидательно смотрел в глаза учителю, будто ждал нового вопроса, уверенный, что ответит на него так же блестяще.

Учитель с грустью спрашивал:

— Не выучил?

— Не успел! — чистосердечно признавался Салов и добавлял под веселый шумок товарищей: — Но ведь я не ошибся… По-моему, все точно: и как раньше — до революции, и как сейчас…

— Берись, Салов, за уроки! — внушительно говорил учитель. — Пора! На одном языке не выедешь, хоть он у тебя и хорошо привешен…

Несколько секунд учитель и ученик вздыхали по очереди: учитель огорченно, а Салов с томительным ожиданием. Потом учитель ставил в журнал тройку с «вожжами», а Салов шел за парту.

На уроках русского языка «героем» обычно бывал Никашин. Он обладал внутренним чутьем на язык, и это позволяло ему иногда блеснуть интересной догадкой. Однажды, разбирая слово «берлога», он привел в умиление учительницу, сказав, что берлога происходит от немецких слов: «бер» — медведь и «леген» — «лежать». В другой раз он увидел скрытое родство между словами «неделя» и «дело». С тех пор никакие глупости, которыми часто изобиловали его ответы, не могли поколебать учительницу. Даже в самых катастрофических случаях она ставила Никашину три с двумя минусами.

Третий из «мушкетеров» — Орлов — не обладал ни красноречием Салова, ни чутьем Никашина, но зато он был удивительно догадлив, имел кошачий слух и превосходную зрительную память. Когда его вызывали к доске, он поднимался из-за парты медленно-медленно, успевал найти и окинуть взглядом страницу учебника с ответом на заданный вопрос. Если на странице попадались формулы или даты, он запоминал их мгновенно. Остальное приходило само собой в виде чуть слышных подсказок друзей и наводящих вопросов учителя, из которых Орлов умел извлекать очень многое. Его ответы строились приблизительно так.

— Двадцать шестого мая, шестого июня по новому стилю, тысяча семьсот девяносто девятого года, — растягивая слова, произносил Орлов первую цифру, которую он успел заметить на странице учебника по литературе. А в это время его чуткий слух улавливал шепот Салова: «Родился…» — и Орлов уверенно продолжал: — родился Александр Сергеевич Пушкин. В тысяча восемьсот одиннадцатом году… — следовала подсказка: «Лицей!» — Пушкин поступил в лицей.

— В какой? — спрашивал учитель.

— В царский, конечно! — добавлял Орлов.

— В Царскосельский, — поправлял учитель.

— Да-да! В Царскосельский! Я оговорился… В тысяча восемьсот двенадцатом году…

— Подожди, Орлов! — перебивал его учитель. — Ты о детстве поэта расскажи.

— А что именно? — допытывался Орлов. — Детство юного поэта было большое и интересное.

— Расскажи о том, что помогло стать Пушкину великим поэтом: интересовались ли в семье Пушкина литературой, может быть, у них была библиотека, может быть, к ним заходили поэты и писатели. Расскажи о няне, о ее сказках…

— Все ясно! — живо подхватывал Орлов. — В доме Пушкиных в Москве была библиотека. Родители юного Александра Сергеевича были большими любителями литературы. К ним приходили поэты и писатели. Они разговаривали на литературные темы. Была у Пушкина и няня Арина Родионовна. У нее были сказки…

— Как были? — удивлялся учитель. — Она рассказывала их поэту!

— Да-да! — поправился Орлов. — Она часто вечерами в свободное от работы время рассказывала их поэту… юному, конечно… Он тогда еще юный был…

После мучительного длинного и несвязного рассказа в журнале появлялась очередная тройка с «вожжами».