– Вам виднее, – сказал Ферриски.

– О да, рассказывать он умеет, тут я с вами согласен, – сказал Шанахэн, – не станем преуменьшать его заслуг. Но дело, видите ли, в том, что в историях его не хватает соли, если я хоть что-нибудь в этом смыслю.

– То есть не слишком они, на ваш вкус, соленые? – спросил Ламонт.

– Я сказал не соленые, а соли, мистер Л.

– Несомненно, – подтвердил Ферриски.

– Поведай им, – сказал незримо присутствовавший в комнате Конан, – поведай им сказ о пире в Дун на н-Геэ.

Финну в мыслях было уютно со своими людьми, как в гнезде.

– Я имею в виду, – произнес Ламонт, – что какой бы – длинной или короткой – ни была побасенка, я хочу, чтобы мне рассказали ее с чувством и толком. Люблю, когда человек знает, как взяться за дело, а не переливает из пустого в порожнее. Люблю, знаете ли, знать, что почем. Где начало, а где, извиняюсь, конец.

– Воистину, – молвил Финн, – не промолвлю ни слова.

– И то правда, – сказал Шанахэн.

– Поведай им, – молвил Конан, – о безумии, обуявшем короля Суини, и о том, как в безумии своем он скитался по всему Эрину.

– Эх, тепло, – сказал Ферриски, – много ли еще человеку надо? Тепло, постель и крыша над головой. Ну, и чтоб пожевать чего было, конечно.

– Хорошо вам говорить, – сказал Ламонт, – у вас нынче к чаю такой десерт, какой нам и не снился, верно, мистер Шанахэн? Понимаете, куда я клоню?

– На кудыкину гору, – ответил Шанахэн.

– Прошу вас, господин председатель, учесть, – вмешался Ферриски, – что я вполне разделяю ваши чувства. Кому куды, а кому – ни туды и ни сюды.

Все трое враз прыснули.

– Слушайте, – возвестил Финн.

– А, вот мы и проснулись, – сказал Ферриски.

– Медоточивыми словами и напевным голосом поведу я речь, – продолжал Финн, – о первопричине безумия короля Суини.

– Двигайтесь поближе, друзья, – сказал Шанахэн. – Это уж точно на всю ночь, только держись.

– Просим вас, приступайте, сир, – сказал Ламонт.

– Правил некогда в Дал-Араде король по имени Суини, и был он человеком, подверженным частым вспышкам гнева. Близ дома его была пещера святого Ронана – заступника от всякого зла, человека благородного, великодушного, дружелюбного и неутомимого, который на рассвете обходил стены новой церкви, вызолоченные солнцем, и звонил к заутрене.

– Славно сказано, – молвил Конан.

– И когда услышал Суини звон церковного колокола, то голову его, и селезенку, и кишки его то вместе, то порознь охватило пламя неистового гнева. Бросился он опрометью из своего дворца, не имея на теле ни лоскутка, дабы прикрыть свою наготу, потому что выскочил из своих одежд, когда жена его, Эоранн, пыталась удержать его, призывая к благоразумию, и не успокоился, пока не вырвал из рук священника прекрасную, искусной рукой переписанную псалтырь и не швырнул ее в озеро, на самое дно; после чего впился он в руку святого и повлек его за собой, подобно быстрокрылому ветру, не переводя духа и не выпуская святой руки, ибо взбрело ему на ум упокоить священника рядом с его псалтырью в озере, а точнее, на самом его дне. Но не дала судьба свершиться злому делу – раздался в сей миг реву бури и грому грома подобный, зычный голос кухонного слуги, призывавший Суини скрестить мечи с врагом на поле битвы у Маг-Рат. Оставил тогда Суини священнослужителя скорбеть и печалиться из-за безбожных королевских побоев и оплакивать свою псалтырь.