— Да идем же, Алекс, — странно ведет себя монах, словно хочет что-то сказать, но ему мешают некие моральные ограничения или боязнь не быть понятым. — Хочу тебе кое-что показать.

Я пожал плечами и поплелся следом за Симоном.

Мы прошли всю площадку лагеря до конца и остановились на краю своеобразного плато, откуда открывался великолепный вид на ночное небо. Звезды висели настолько низко, что можно было протянуть руку и зацепить пригоршню блестящих небесных тело. Или я отвык от созерцания бесконечного Космоса? Все время под землей или в мрачных развалах мертвых городов. Вверх взглянуть некогда. Минут пять стоял, зачарованный красотой, переливающейся от горизонта до горизонта. Симон терпеливо ждал, когда мне наскучит созерцание звездного неба.

— Зачем ты меня позвал? — я посмотрел на профиль монаха, смутно видимый в мягкой темноте. — Снова подсадкой поработать? У меня сейчас нет оружия, чтобы отбиваться от тварей.

Монах тихо рассмеялся. Потом вытянул руку в направлении холмов Черной заводи.

— Там живут отщепенцы, которых не приняло общество. Больные, убогие, злые. Для вас они враги, и вы боитесь идти с ними на контакт. Там, — рука переместилась западнее, — обитают клановые сообщества, для которых чужак — всего лишь раздражитель и объект охоты. Понравилась ему твоя рубашка — убьет, не задумываясь.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Ты не задумывался, Алекс, насколько велик мир? Даже после «великого очищения» он не погиб, дал нам возможность по-новому взглянуть на свои возможности?

— Ты про себя говоришь? — с иронией спросил я. — Ну, да. Для одаренных новые возможности — шанс выжить и доминировать над остальными.

— Может, и так, — неожиданно согласился Симон, неотрывно смотря на запад. — Ты знаешь, как набирают в Орден Избранных неофитов?

— Откуда? Меня обошла сия благость. В четырнадцать лет я связался с одним человеком, открывшим мне те самые возможности — вытаскивать из забвения достижения умершей цивилизации. Мне понравилось. С тех пор живу только этим.

— Мне было пять лет, когда я впервые почувствовал себя не тем, кем представляют себя обычные дети моего возраста, — тихо произнес монах, вцепившись левой рукой в ременную перевязь. — Началось все с высокой температуры, свалившей меня с ног. Родители были в ужасе. Ребенок с жаром в сорок градусов, идет третий день, а мне лучше не становится. Думали, я умру… А я путешествовал по каким-то мирам, каждый из которых давал мне крупицу своей силы. Тело корежило, ломало от избытка непонятных ощущений. Я мог зажечь огонь одним щелчком пальцев; по моему призыву в воздух поднимались тяжелые предметы; текущая вода застывала или начинала двигаться в обратном направлении; земля вздрагивала и разверзала свои недра. Что это было — я не знал. Очнулся через десять дней, и первым, кого увидел — монах Ордена Избранных. Тогда, конечно, мне было невдомек, что за странный мужик смотрит на меня страшными черными застывшими глазами. А за его спиной торчала рукоять меча. Уж это я точно знал! Он и объяснил мне, кем я стал.

Брат Симон замолчал, как будто хотел перевести дух. С Черной заводи дохнуло неприятным запахом гнили и сероводорода. Вспомнил, что говорили парни об озере, находящемся за холмами. Поганое место, гиблое.

— Родители долго не хотели отдавать меня в монастырь на обучение. Пусть и было у них кроме непутевого сына еще две дочери — мои сестры — но терять навсегда ребенка не хочется никакому нормальному человеку. Старший наставник убедил их посредством долгих увещеваний и перспектив, открывающихся передо мной.