— Ну как?

— Очень вкусно.

Что правда, то правда! Суп был великолепный. Он в жизни не едал такой вкуснотищи. В бульоне, густом и крепком, плавали крупно нарезанные свежие овощи. Он отхлебнул еще раз. Рут стояла рядом, засунув большие пальцы в карманы джинсов.

— Куриные ножки, — сказала она.

— Что?

— Весь секрет — в куриных ножках.

Он опустил ложку в суп.

— Доедай, — сказала она. — Наращивай мясо на костях.

Он покорно зачерпнул еще.

Потом она принесла ему салат с пряными травами, которые сама вырастила на крыше ресторана, и булочки в плетеной корзинке, испеченные всего несколько часов назад — по домашнему рецепту, как она сказала. Коди съел все. Пока он ел, она стояла и смотрела на него. Когда она ставила на стол масло для булочек и наклонилась над ним, он ощутил ее тепло.

На кухне появились еще два повара; юноша-китаец жарил в масле черные грибы. Эзра сбивал что-то в миксере около мойки. Скрестив на груди руки, Рут села рядом с Коди и уперлась ногами в перекладину его стула. Коди принялся за громадный кусок пирога, размышляя о еде, о ее необъяснимом значении в жизни людей. Можно ли понять натуру человека по тому, как он относится к еде? Наверно, можно, взять хотя бы его собственную мать. Вот уж не кормительница. И никогда ею не была, даже когда они были маленькие и их питание полностью зависело от нее. Попробуй намекни, что ты голоден, и она тут же выходила из себя — раздражалась, начинала бессмысленно суетиться. Он помнил, как, возвратясь с работы, она яростно металась по кухне. Банки так и вываливались из стенных шкафов ей на голову — фасоль в томате с копченостями, колбасный фарш, тунец в масле, потерявший цвет консервированный горошек. Чаще всего она готовила ужин, даже не сняв шляпы. Хныкала, когда что-нибудь пригорало, а пригорало у нее даже то, что, казалось бы, невозможно спалить, зато другие блюда она подавала полусырыми, в самом фантастическом сочетании — например, тертый ананас с картофельным пюре! (По ее мнению, что бы ни осталось от завтрака, обеда, ужина, все можно было спокойно перемешать.) Из приправ она пользовалась только солью и перцем. Из подливок признавала только неразведенный консервированный грибной суп-пюре. И в детстве Коди думал, что ростбиф непременно должен быть волокнистым, что этот сухой, жесткий кусок мяса тонко нарезать нельзя, можно лишь разделить его вилкой на волокна, которые одно за другим со стуком падали в тарелку.

Правда, во время болезни мать приносила в комнату питье — горячий чай (она была мастерица по части заварки) и консервированный бульон. Пока ты пил, она стояла в дверях, скрестив на груди руки. Он помнил выражение ее лица, когда при ней ели или пили, в нем сквозила легкая неприязнь. Сама она ела очень мало, чаще всего просто ковыряла вилкой в тарелке, словно осуждая тех, кто был голоден или проявлял чрезмерный интерес к тому, что подавали на стол. Необходимая потребность… Она не одобряла это чувство в людях. Когда бы ни назревала семейная ссора, Перл обычно затевала ее за обедом.

Коди ел рассыпчатый пирог и думал о детях своей матери, о Дженни, например, которая вечно сидела на диете — лимонной воде и листьях салата, — никогда не позволяла себе сладкого и часто вовсе не являлась к столу, будто ни на миг не могла забыть неодобрительную мину на материнском лице. Да и сам Коди, признаться, не далеко от нее ушел. Для него пища, казалось, не имела никакого значения; это было нечто необходимое другим, и ради этих других — когда у него бывало свидание с девушкой или деловой ленч — он за компанию заказывал что-нибудь и для себя. Дома же у него в холодильнике хранились только сливки для кофе и лимоны для джина с тоником. Он никогда не завтракал, нередко забывал и о ленче. Иногда в послеобеденный час у него вдруг начинало сосать под ложечкой, тогда он посылал секретаршу в закусочную.