– Куда ты меня ведешь? – спросила Ребекка, следуя за Стенмором в крыло Солгрейва, где еще ни разу не была.

– Не спрашивай, просто иди, и все, – ответил граф.

Стенмор нес подсвечник с зажженными свечами.

Ребекка огляделась, скользя взглядом по запертым дверям. В нос ударил затхлый запах давно не проветриваемых помещений. Перед двустворчатой дверью они остановились.

– Куда мы пришли? – тихо спросила Ребекка.

– Здесь комнаты, в которых жил мой отец. – Поколебавшись, граф распахнул дверь и вошел.

– Почти восемь лет это была его тюрьма. Эта кровать служила ему местом преступления и наказания одновременно.

Ребекке захотелось подойти к нему. Обнять. Сказать, как сильно она любит его.

– Восемь лет отец пролежал в этой постели. Добровольно заточив себя в этой комнате. Терзаемый чувством вины, восемь лет пролежал он здесь и однажды покаялся мне в своих грехах.

Ребекка хотела сказать, что все это уже знает, но Стенмору нужно было выговориться, и она промолчала.

– Джеймс – не мой сын. Думаю, живя здесь, ты могла об этом догадаться, видя, как я отношусь к мальчику.

Ей оставалось лишь кивнуть.

– Отец рассказал мне, что сошелся с Элизабет вскоре после моего отъезда. Что она была несчастлива со мной в браке, что они увлеклись друг другом. Беременность Элизабет потрясла их обоих. Однако отец решил выдать будущего ребенка за моего, полагая, что разница в два месяца не имеет особого значения.

Ребекка прошла в комнату и, прикрыв за собой дверь, прислонилась к ней спиной.

– Он изолировал Элизабет от общества, сославшись на то, что у нее тяжело протекает беременность. Это дало им возможность и дальше заниматься любовью. В положенный срок, когда Элизабет должна была разрешиться от бремени, в том случае, если бы ребенок был мой, отец дал официальное объявление. Причем объявил о рождении мальчика.

Граф нервно провел рукой по лицу.

– Он собирался отдать младенца, если бы родилась девочка, а официально сообщить, что ребенок заболел и умер.

Элизабет ни в чем ему не перечила. До того дня, когда родился Джеймс. Когда она узнала, что из-за деформированной руки отец хочет отдать ребенка, она воспротивилась его планам, впервые в жизни проявив мужество. Видимо, в ней пробудился материнский инстинкт.

Стенмор взглянул на Ребекку.

– Она убежала. Взяла Джеймса и убежала, проявив самостоятельность, столь несвойственную ее характеру. Убежала, потому что не хотела разлучаться с ребенком, хотела видеть его живым и здоровым.

В глазах Стенмора блеснули слезы.

– Я никогда никому не рассказывал о прошлом. Ни об Элизабет, ни об отце. Я никого не пускал сюда. – Он прикоснулся к сердцу.

Ребекка приблизилась к нему и обняла. Он крепко прижал ее к себе.

– Но от тебя, Ребекка, я ничего не стану скрывать. Я не без греха. Во многих отношениях я ничем не лучше отца. Я бы никогда не стал искать ни Джеймса, ни Элизабет, если бы отец на смертном одре не умолял меня простить его и вернуть Джеймса. Я пообещал выполнить его просьбу и велел Берчу разыскать тебя. Остается лишь благодарить судьбу за то, что свела нас с тобой.

Ребекка нежно поцеловала Стенмора.

– Я люблю тебя, Ребекка. Что бы ни было скрыто в твоем прошлом, это не имеет для меня значения. Я не позволю тебе уехать.

Он обхватил ладонями ее лицо.

– Ты нужна мне. Нужна Джеймсу. Ты дала нам обоим шанс на жизнь. Мы с тобой поженимся.

– Я совершила убийство, – едва слышно произнесла Ребекка. – Убила человека, защищая свою честь. Я не хотела его смерти, но другого выхода у меня не было. И я сбежала. И опять должна бежать, потому что рано или поздно меня найдут.