– Я видел немало капитанов, обладающих меньшим мужеством, чем ты. – Он отвернулся от окна. – Ты так же неумолима, как снег за окном. – Он снова сжал ее плечо, но на этот раз его прикосновение было скорее ласковым, чем предостерегающим. – Такая же нежная, прекрасная и такая же опасная для неосторожных.

Она бросила взгляд на закрытые ставни, затем снова перевела его на Александра.

– Снег? – переспросила она, только теперь обратив внимание на наступившую за окном тишину. Снег разогнал толпу, заставив людей вернуться домой, к своим очагам. Призывающий к порядку стук Клауса по столу не позволил Александру ответить.

Кузнец кивнул одному из своих сыновей, стоявших у двери.

– Приведи негодяя, – отдал он распоряжение официальным тоном.

Молодой здоровый парень одной рукой распахнул тяжелую, обшитую досками дверь. Водоворот падающих снежинок ворвался в помещение, затанцевав в теплом воздухе таверны и постепенно тая. Катарина вздохнула. Еще одна задержка!

«Изабо», – прошептала она. Ей хотелось только одного – увидеть Изабо и изо всех сил прижать ее к груди.

В таверну ввели закутанного в одеяло, дрожащего и ругающегося, тощего, как прут, человека, и Катарина мысленно обругала его в ответ. Снова этот негодяй задержит ее в пути.

Сын Клауса закрыл дверь, ведущую в безмолвный белый мир, раскинувшийся за стенами таверны.

– Сообщи свое имя, – торжественно произнес Клаус, обращаясь к пленнику.

Преступник поплотнее закутался в одеяло и намеренно, для Катарины, насколько возможно громко зазвенел цепями.

– Ты уже знаешь мое имя, – сказал он, словно разговаривая со слабоумным.

– Ну тогда назови его снова, – сказал Клаус на этот раз не так повелительно, но более сердито.

– Разве тот дурень, которого вы присылали ко мне, забыл записать его?

Пришла очередь мельника потерять самообладание.

– Тот дурень – мой брат! – Негодяй заржал. – Я хочу сказать… я хочу сказать…

Клаус постучал по столу.

– Господин мельник, всем известно, что ваш брат ученый человек.

Мельник снова одернул свою превосходную куртку, теперь он, казалось, успокоился.

Человек, по поводу которого злословили, сидел на скамье, стоящей у стены, напротив Александра и Катарины, и был занят тем, что вел записи. Он поднял глаза, словно только что обратил внимание на переполох.

– Его зовут Эбер, красильщик.

– Спасибо, ученый господин, – сказал Клаус. – А теперь, Эбер, красильщик, откуда ты родом?

Пленник одернул одеяло, явно пародируя жест мельника.

– Он забыл и это записать, не так ли? – небрежно спросил он.

Катарина вздохнула и села на скамью под окном. Похоже, им предстоит долгий день.

Три часа спустя Катарина принялась ерзать, тщетно пытаясь устроиться поудобнее, чтобы скамейка перестала походить на орудие пытки. Александр, сидевший рядом с ней, тоже задвигался и под прикрытием ее широко раскинувшейся амазонки незаметно придвинулся к ней так, чтобы она смогла опереться на него. Она с трудом подавила смущение от его близости, но почувствовала огромное облегчение. И похоже, это единственное облегчение, которое ей предстоит испытать в ближайшее время. «Эбер-красильщик» упорно не желал подчиниться.

Брат мельника, магистр Юнтер, снова закачал головой в ответ на вспышку вышедшего из себя пекаря, требовавшего «прекратить все это баловство и глупости и повесить богохульствующего негодяя и убийцу! Он ведь уже признался во всем, не так ли?»

– Это мы и пытаемся установить, господин пекарь, – довольно ворчливо сказал магистр.