Митькины губы разъехались в неудержимую улыбку, и вид у него сделался довольно-таки глупый.

— А я-то, дурак, подумал…

— Что подумал?

— Да так, — Митька смутился, — испугался я, что прогоните. Совсем прогоните.

— Этого не бойся, — тренер усмехнулся, положил руку на Митькино плечо, — не бойся. Но все равно еще недельку не приходи. Надо, чтоб ты отдохнул хорошенько, да и по воде чтоб по-настоящему стосковался. Чтоб она тебе во сне виделась.

— Она и так снится, — тихо ответил Митька.

— Вот и хорошо. Приходи через неделю.

X. Битва на катке

Этот разговор происходил в среду.

А в четверг Митька пошел на каток. Было холодно — ниже двадцати градусов.

Деревья в парке все обындевели, стояли мохнатые, пушистые, голубовато-белые. В аллеях тускло светились редкие, одинокие фонари.

Зато у самого катка свет резко заливал все вокруг, и от этого деревья казались отчеканенными из какого-то неведомого сиреневого металла.

Они четко и резко вырисовывались на черном фоне неба — неподвижные, замысловатые, будто затаившиеся до поры, будто ожидающие чего-то.

Овальная площадь катка была окаймлена высокими снежными валами.

Медью и серебром гремела промороженная музыка. Покачивались под ветром, будто взмахивая огромными темными крылами теней, фонари, и сновали по льду бесчисленные мальчишки и девчонки в ярких свитерах и шапочках, в узких, в обтяжку брюках.

Из-за того, что над головой грохотали, выплескивали веселую музыку репродукторы, из-за мелькания разгоряченных, румяных лиц, из-за криков и смеха Митьке показалось, что на катке гораздо теплее, чем в остальном парке.

Он спрыгнул с утрамбованного снежного вала на лед и с наслаждением канул в беспорядочную, веселую суету катка.

Митька неплохо стоял на коньках. У него были канадки. Остро отточенные, с закругленными лезвиями, они были незаменимы на таком катке.

Конечно, на бегашах можно было бегать быстрее, зато канадки позволяли молниеносно маневрировать, кружиться, сновать в разные стороны перед самым носом шарахающихся от неожиданности конькобежцев.

По юркости с ними могли сравниться только коньки для фигурного катания, но зато на канадках бегалось гораздо быстрее.

Постепенно Митька вошел в общий ритм, и то, что казалось со стороны, со снежного бруствера беспорядочной, хаотичной беготней, оказалось четким, будто его направляли опытные регулировщики, движением. Все кружились слева направо, и для того, чтобы двигаться против течения, надо было пустить в ход всю свою ловкость и умение.

Когда Митька увидел Серегу и бросился к нему наперерез движению, его тут же сшибли с ног и он довольно чувствительно приложился ко льду спиной.

Но Митька тут же вскочил и, стремительно лавируя в толпе, догнал его.

— А ты знаешь, здесь Таня катается, и Надя, и даже Пузо! — крикнул Серега. — Только что тут были, а потом мы потерялись.

Митька резко остановился, вгляделся в толпу и тут же на него налетел какой-то толстый дядька с пестрым шарфом на шее.

Дядька неловко замахал руками и шлепнулся задом на лед.

Из-за музыки и шума Митька не услышал его слов, но увидел перекошенное от гнева лицо и часто открывающийся рот.

Дядька погрозил ему кулаком, и Митька решил удрать от греха подальше. Он резко вильнул в сторону и затерялся в толпе.

И тут он увидел Таню.

Сперва он увидел только ее — высокую, тоненькую, в голубом мохнатом свитере и такой же шапочке с помпоном. Потом заметил, что она не одна, а с Надей Королевой. Он приостановился, раздумывая, что делать, и тут увидел чуть в стороне Таську Пузакову.

В красной нейлоновой курточке, в красной же шапочке с помпоном и узких брюках, она показалась ему даже красивой.