— Нельзя, — ответила Амелия и взглянула в окно оранжереи. Он проследил за ее взглядом. Несколько парочек прогуливались по улице за внешней оградой дома, люди жадно всматривались в глубь сада.

— Я предложила маме купить еще несколько верблюдов и слона, чтобы пополнить наш зверинец, — сказала Амелия презрительно.

— Значит, так всегда?

— В Лос-Анджелесе мы с мамой затмили даже цирк Барнума. — Маленькие ноздри девушки раздувались.

«Что, если бы она на меня так посмотрела?» — подумал Три-Вэ. Он увидел ее сжатые кулачки. Маленькие ноготки впились в ладони. И тут он понял тот отвратительный интерес, который вызывала ее жизнь в Лос-Анджелесе. Местные жители не чудовища. Просто они ошиблись, приняв ее гордость за высокомерие. Амелия юна, хрупка и привлекательна. Прояви она на людях хоть чуточку больше слабости и беззащитности, она с легкостью завоевала бы симпатии и сочувствие лосанджелесцев. Но Три-Вэ был не в силах изменить ее характер.

— Кто им позволил досаждать тебе? — проговорил он.

— Мама права. Они — деревенщина. — Выражение ее лица изменилось. Краска сошла с него. Казалось, ей стало плохо. — Эта женщина... Эта другая женщина и ее дочери... Вот кто раздражает меня! Это все чудовищная ложь!

— Южно-Тихоокеанская дорога не остановится ни перед чем, — согласился Три-Вэ. Его точка зрения была неоригинальна. Множество людей, включая журналистов, были настроены против железной дороги и считали, что новая «вдова» и ее дочери — просто подсадные утки.

— В четверг она впервые начнет давать показания. Вот тогда и увидим, как далеко она намерена зайти в своей лжи.

— Твоя мама не посмеет подвергнуть тебя такому испытанию!

— Мама не хочет, чтобы мы там присутствовали. Но мистер Коппард, ее главный адвокат, утверждает, что наше присутствие необходимо.

— Права твоя мама.

— Нет! Если нас там не будет, судья Морадо не увидит настоящей семьи папы.

Амелия зябко повела плечами.

У него заныло сердце — так захотелось ей помочь. Но что он мог сделать? Пойти к этой важной птице, нью-йоркскому адвокату Мэйхью Коппарду? Настаивать на том, чтобы тот не брал в четверг Амелию на заседание суда? Но Мэйхью Коппард, конечно, ответит, что это не его, Три-Вэ, дело. И кроме того, Амелия уже решила, что ее присутствие должно спасти отца от новых обвинений. Три-Вэ вздохнул. Он хотел произвести на Амелию впечатление, а добился лишь того, что увидел ее несчастной и осознал свою беспомощность. «По крайней мере я могу открыть ей свои чувства, — подумал он. — Как только представится возможность, я ей откроюсь».

Мадемуазель Кеслер складывала мотки шелка в черную бархатную сумочку.

— Пора, дорогая.

— О, Три-Вэ, прости, но мадемуазель Кеслер не даст мне забыть про прием у дантиста.

Гувернантка проводила Три-Вэ до дверей.

— Это хорошо, что вы вернулись домой, мистер Ван Влит. — Три-Вэ расслышал знакомое урчание в желудке доброй старухи. — Мисс Дин хорошо в вашем обществе. Эта зима была самой тяжелой в ее жизни.

Когда Три-Вэ выходил из дома, на него с любопытством взглянули через забор две дородные матроны. Он попытался не обращать на них внимания, но его походка невольно стала ходульной, и он услышал, как скрипит под его туфлями гравий дорожки. Когда он открыл боковую калитку, женщины, тяжело переваливаясь, перешли на другую сторону улицы. «Четверг, — подумал он. — Что-то будет в четверг?»

В душе каждого человека есть загадочная пропасть, через которую он не в состоянии перешагнуть. Амелия как раз приближалась к краю такой опасной пропасти.

4

Бад прогуливался по Спринг-стрит с Люсеттой Вудс.